Часть 1

ПИСЬМА К МОHАШЕСТВУЮЩИМ И МИРЯHАМ

33

Мы, дитя мое, все то, о чем ты говоришь, видели, прошли и единожды, и дважды, и многажды. Написали и книгу об этих изменениях. Чтобы если и случится кому пострадать, u-i пусть не отчаивается, но не остается праздным, как делаешь сейчас ты. Требуется усилие, требуется борьба, требуется предельное смирение и совершенное послушание. Так вот, не стой, а взывай: "Христе мой! Матерь Божия!"

Не расслабляйся и не принимай помыслов. Призывай постоянно Христа. Прежде чем искушение успеет образовать помысл в твоем уме, ты разрушай его молитвой. Не оставляй его.

Но когда ты оставляешь нечистоты, которые бросает в тебя враг, в короткое время он тебя в них закопает. И какая затем [нужна] борьба, чтобы очиститься! Поэтому понуждай себя. Требуется труд и боль, не шутки! Кровь источит твое сердце. Выпьешь горечь, яд и тем получишь свободу, усладишься.

Не считай борьбу малой. Как сумасшедшая, ты должна взывать: "Иисусе мой, спаси меня! Пресвятая Богородица, помоги мне!" Пусть твой язык работает, как машина: "Господи Иисусе Христе, помилуй мя!", "Господи Иисусе Христе, помилуй мя!", "Господи Иисусе Христе, помилуй мя!" И когда будешь уставать, будет приходить к тебе утешение, которого ты не вкушала никогда. Если же будешь бездельничать, как сейчас, и нерадеть, то вовек не исцелишься.

Человек, сидя в своем доме, не путешествует по дороге в Город. Монах, нерадея и не молясь, не становится достоин Вышнего Иерусалима.

Итак, восстань! Положи свой обол, чтобы и благодать Божия положила тысячи талантов. Покажи свое благое намерение. Отврати от врага свое лицо. Зачем позволяешь бесу совершать прелюбодейство с твоей душой?

Где смирение, когда ты видишь и говоришь, что все у тебя виноваты и только ты хороша?

Смирение — это когда ошибается другой, и прежде чем он успеет попросить прощения, мы ему кладем поклон, говоря: "Прости, брат мой, благослови!"

Пусть тебе не кажется это трудным и тяжелым. Это ничто перед тем, что сделал для нас Владыка Христос. Пред Ангелами наклонился и положил поклон с неба на землю, и "преклони небеса и сни-де". Бог к людям! А ты переворачиваешь мир с ног на голову, чтобы не сказать одно "Благослови"! Итак, где смирение?

Когда ты смиришься, все тебе будут казаться святыми. Когда ты самодовольная, все тебе не такие, как надо, и плохие.

Что грязнее, чем гордость, и что зловоннее, чем нечистые помыслы? И однако ты их терпишь, они тебя оскверняют. Ты легко им позволяешь входить и разрушать твою ограду, но посмотрим после, как они будут выходить! Легко принимаешь бесстыдные и нечистые помыслы, но посмотрим после, как очистишься!

Ничто другое так не ненавидит Бог, как беззаконную, преданную наслаждениям нечистоту тела. И тот человек, который прелюбодействует с нечистыми помыслами, весь воняет, как дохлая собака.

Тогда как жизнь и молитва того, кто подвизается и хранит евое тело чистым и свой ум не оскверненным нечистыми помыслами, как благоуханный фимиам, восходит к небесам.

Это я видел воочию, то, что сейчас вам говорю. Не существует другой жертвы, более благоуханной пред Богом, как чистота тела, которая приобретается кровью и ужасной борьбой. Многое я могу сказать об этой блаженной чистоте, которую вкусил и съел ее плод. Но сейчас ни ты, ни твои сестры не сможете понести этого.

Сейчас только одно вам говорю, что и одежда их, когда они ее меняют, как мирохранительница освежающая, распространяется, и благоухает весь тот дом. И это — извещение Божие о блаженной чистоте, святейшем девстве.

Поэтому прилагайте усилия, очищая душу и тело. Нисколько не принимайте нечистых помыслов. И увидите то, о чем я вам говорю. И, безусловно, поверите моим словам. И то, что я вам написал до сих пор, испытайте и убедитесь на деле, что говорю истину из опыта.

Там, где послушание, смирение и борьба, бесы никогда не могут пленить человека. Ожесточение, преслушание и гордость рождают уныние и нерадение, и тогда приходят все бесы и устраивают помойку и стойло из души того человека. И не успокаиваются до тех пор, пока не сделают его виноватым в новых и старых грехах и совершенно плененным.

Так вот, понуждай себя, чадо мое, как и другие сестры. Ибо, если вознерадеете, придется вам хлебнуть лиха. Однако если будете понуждать себя, спасетесь навек. Станете фимиамом благовонным и миром драгоценным. Станете воистину жертвой словесной, благоугодной Господу.

Не могу вам описать, как любит наша Матерь Божия целомудрие и чистоту. Поскольку она единая Чистая Дева, она и нас любит такими же и хочет, чтобы все мы были такими.

И как только мы Ее призовем, Она сразу спешит на помощь. Не успеваешь сказать: "Пресвятая Богородица, помоги мне!" — и сразу, как молния озаряет ум и наполняет светом сердце. И влечет ум к молитве и сердце — к любви.

И часто проходит целая ночь в рыданиях и нежных гласах, воспевающих Ее, а прежде всего — Носимого Ею.

Итак, понуждайте себя, молчите, молитесь, слушайтесь, смиряйтесь, чтобы обрести всякое благо. У вас есть благословенная старица игумения, Христово благоухание. Не огорчайте ее. Не прекословьте. Пребывайте в молчании и молитве и дайте ей возможность безмолвствовать. Ибо когда она умрет и вы ее потеряете, и останетесь, яко нощный вран на нырищи 42), тогда явится ее достоинство, но для вас тогда будет поздно.

И снова, в конце, прошу, дитятко мое, спеши и не теряй времени. Не утомляй меня, чтобы я писал, и только. А восстань и растопчи своих врагов. Стань землей, чтобы тебя топтали, и оказывай послушание ради жизни твоей души.

34

Спустя долгое время, только сегодня, дитя мое, получил твое письмо. И все это время я был немного огорчен, потому что последнее время с тобой были нелады и я тебя несколько поругал. И поэтому была в моем бедном сердце печаль и боль.

Наконец все же сегодня я слегка порадовался, узнав, что ты немного пришла в себя и начинаешь исправлять свою маленькую лодочку, чтобы плыть к тихой и безмятежной пристани бесстрастия.

Поистине, чадо мое, велика борьба против страстей, но благодатью Божией все достигается, и с Его помощью невозможное становится возможным.

Со всеми нами, дитя мое, случаются такие перемены, но требуется терпение и настойчивость в борьбе.

Все эти ненормальности, смятение, ненависть, отвращение, дикие движения страстей — все это от сатаны. И все это требует равного отвращения. С понуждением, с болью, со скорбью — с самого начала начал. Прежде чем они войдут, и захватят пастбища, и перекроют воды снаружи, и заморят душу голодом по небесной росе.

Видишь? Когда происходит сосложение помыслов, которые сеет лукавый, тогда он тебе сразу перекрывает дерзновение молитвы.

Вот как он тебе перекроет снаружи воды, пищу души, так и умрешь ты голодной смертью в несколько дней. Тогда как вначале небольшим возражением ты можешь их отвергать. А ты нерадеешь и расслабляешься, внимая усердно тому, что они говорят. Когда они войдут, то поволокут нас как пленников.

Будь внимательна, и не верь, и даже не думай, что они ушли. Ненадолго их прогоняют молитвой те, кто больше тебя, но они снова возвращаются. Благодать их обуздывает, чтобы воспрянула твоя душа, но они снова приходят назад.

Однако во время мира ты не нерадей, а будь внимательной, исправляйся, готовься к войне. Найди в себе отвагу. Имей терпение. Оказывай совершенное послушание. Так ты можешь без всего другого получить однажды избавление. Но с большой борьбой и большим вниманием.

Совершая каждый шаг вперед, монах должен проливать много слез, капли крови, и так долгое время. И приходит диавол, древнее зло, и подходит к нему с ломом, так что, если не успеют благодать и молитвы других, устраивает ему разгром. И снова — начинать с самого начала. И снова — пролитие крови.

Поэтому необходимо терпение. Не унывай, не малодушествуй. Проявляй терпение, чтобы тебя покрыла благодать. У тебя есть многие, которые тебя носят.

Каждый твой шаг к радости и мне придает радость. Твое собственное воскресение совоскрешает мою душу.

По самому себе и по своим собственным мукам я хорошо знаю искушения старицы игумений. Как она страдает и что выносит, нося каждый день ваши тяготы из-за своей ответственности перед Богом. Горечь и боль вкушает она каждый день с избытком. И тогда только веселится, когда вы идете хорошей дорогой.

Сейчас ты видишь, что снова пришла благодать. Будь внимательна, ибо она снова уйдет. И если уходит — нужны мужество, терпение, совершенное послушание, и она снова придет. Я сказал тебе, что на Рождество она должна была прийти. Она пришла, но не осталась, так как не нашла тебя ревностной. Сейчас пришла, но снова уйдет, чтобы очистить тебя от страстей. Это будет происходить до тех пор, пока не станешь такой, как хочет Господь, чтобы Его благодать нашла место и способ остаться [в тебе].

Так вот, понуждай себя к подвигу. Не унывай и не трать время зря. Ибо времени, которое ты каждый день тратишь бесцельно и напрасно, снова не найдешь. И должна будешь дать отчет обо всех днях, часах и мгновениях своей жизни. Человек должен не только бежать, но и мерять стадии дороги. [И, к тому же,] не оставаться позади и не нерадеть.

К этому знай и то, что любовью ко Христу и Богородице больше приобретаешь трезвения и созерцания, чем другими подвигами. Хорошо и все остальное, когда хорошо делается. Но любовь обнимает все. Тогда обнимаешь икону, как живую, и со слезами горячо ее целуешь.
— Матушка моя, — взываешь, — Богородица моя, спаси меня, ибо погибаю, если Ты меня оставишь!
— Господи, Боже мой, помилуй мя ради Пречистой Твоей Матери и всех Твоих святых!

И когда, говоря это, чувствуешь большую любовь, такую, что хочешь непрестанно целовать икону, — это признак, что Она тебе воздает целование. Я не могу поцеловать один раз икону Богородицы и отойти. Но когда подхожу к ней близко, она как магнит притягивает меня к себе. И нужно, чтобы я был один. Ибо хочу часами ее целовать. И какое-то живое дыхание наполняет изнутри мою душу, и я наполняюсь благодатью, и она не дает мне уйти. Любовь, рачение Божие, огонь пылающий, который, как только ты войдешь в церковь, тебя опережает я распространяет благоуханное дыхание, когда икона чудотворная, так что остаешься часами в восхищении, будучи не в себе, а в благоуханном раю.

Такую благодать дает наша Богородица тем, кто сохраняет свое тело в чистоте.

Ибо, как я понял, Она очень любит чистоту. Поэтому и я более, чем со всякой другой страстью, воевал с плотью. И дана мне была чистота как дар, так что я не различаю женщину и мужчину. Страсть во мне не действует нисколько. По дару Господа я чувственным образом получил благодать чистоты.

Это пишу тебе и твоим сестрам, чадо мое, чтобы вы понуждали себя к подражанию. Иначе не было бы причины явить мое духовное состояние, и уж совсем не для того, чтобы вы меня хвалили. Но так как я всегда держу вас в своей душе как подлинный ваш во Христе брат, то желаю помочь вам по силе. Пусть каждый попробует. Если постараетесь, то увидите, как любит нас наша Матерь Божия.

Однажды вечером, целуя Ее икону, я устал. И, сев на сиденье, немного уснул. И пришла Она в теле — не икона — и меня поцеловала, и наполнился я неизреченной радостью и благоуханием. А тот небесный Младенец гладил меня по лицу, когда я целовал Его полную ручку, — как живой. И думаешь, что это не сон, но как бы ощущение другой жизни — неведомой и неиспытанной для тех, кто не видел этого.

35

Чадце мое возлюбленное и все во Христе сестры по чину, радуйтесь и здравствуйте в Господе!

Снова начинаю говорить для ушей, которые желают слышать. "Просите, — говорит сладкий Иисус, — и дано будет вам, ищите и найдете, стучите — и отворят вам" 43). Чту намерения, хвалю ревность, ценю любовь и подражаю вам.

Так вот, послушайте меня вновь. И первое: способ, о котором ты пишешь, дитя мое, как ты начинаешь свою молитву, очень хорош. Этими мыслями ты можешь удержать свой ум, размышляя о том, как огненным столпом восходит молитва старца и старицы и как они умно говорят с

Богом. И думая об этом и постигая, ум на мгновение останавливается, и становится сладкой молитва, и текут слезы. И приближается эта благодать новоначальных, о которой ты говоришь, как будто мать учит своего малыша ходить.

Она оставляет его и уходит, и он ищет ее. Плачет, зовет, разыскивает ее. Вскоре она приходит и снова удаляется. Он опять плачет, зовет. Она снова возвращается. Прежде чем она вырастит нас, у нее нет возможности остаться вместе с нами, потому что ей препятствуют страсти.

Страсти — это вещь жесткая. Уральские горы! Километры высоты! Благодать — это солнце. Восходит солнце, но тень гор не позволяет согреть всего разумнотварного человека. Только один луч найдет его, как сразу вспыхивает от радости. А остальная часть находится под тенью страстей. Могут подействовать сразу и бесы, когда уменьшится благодать. И они часто ей препятствуют, как тучи, заслоняющие свет солнца. Поскольку тень страстей порождает туман, который затемняет маленький луч света. И туман этот — помыслы отчаяния, о которых ты пишешь: робость, страх, бесстыдство, хулы и им подобные, от которых душа увядает и теряет дерзновение.

Каждый помысл, который приносит отчаяние и большую печаль, — от диавола. Это туман страстей, и его сразу необходимо отвергнуть надеждой на Бога, откровением помыслов старице игумений, размышлением о том, что старшие молятся и упрашивают Бога о тебе.

Малая печаль, с радостью и слезами смешанная, и с умилением в душе — от благодати Божией. Она нас ведет к покаянию во всем, как бы мы ни ошибались до конца дней.

Согрешение прогоняет дерзновение к Богу, но покаяние сразу призывает его обратно. Благодать не дает отчаяться, но непрестанно побуждает падающего к покаянию. А слова беса сразу приводят его в отчаяние, губят его, как град, падающий на нежные, только что распустившиеся листочки.

Так вот, вникни в этот урок "делания".

Когда ты видишь благодать действующей, и радуется твоя душа, и текут непроизвольно слезы о милостях, которые даровал тебе Бог, если ты на молитве — стой. Если ты стоишь — не двигайся. Если сидишь — сиди на месте. Если молишься — молись без помысла младенческого и прими обильный дождь Духа, сколько бы ни пролилось на тебя. Ибо если он застанет тебя во время работы, а ты поднимешься на молитву, то он прекратится. Он хочет, чтобы ты оставалась там, где Он тебя нашел. Чтобы не ты была "мастером" по отношению к благодати. Она хочет научить твой помысл никогда не верить самому себе до тех пор, пока ты пребываешь в этой жизни. один день дождя устрояет посаженное в твоей душе за все то время, в которое удалялась благодать.

Иная благодать — священство. Иная — монашество. Иная — таинства. Иное — действие благодати подвижничества. Все это происходит из одного источника, но отличается одно от другого превосходством и славой.

Благодать покаяния, действующая в тех, кто подвизается, — это наследство, переданное отцами. Это обмен и Божественный торг, в котором мы отдаем землю и получаем Небо, обмениваем вещество, получая Дух. Каждый пот, каждая боль, каждый подвиг ради нашего Бога — это торговый обмен. Отдавание крови и вливание Духа.

Эта благодать возрастает, насколько может вместить человек, подобно сосуду, сколько в нем помещается. Называется же она благодатью делания и благодатью очистительной.

Теперь, после "делания", следует "просвещение". И это вторая ступень, то есть благодать просветительная.

То есть, когда подвизающийся будет хорошо воспитан благодатью делания и бессчетно упадет и поднимется, вслед за этим приходит просвещение знания, озарение ума, который созерцает истину, видит вещи в их естестве, без искусства и способов и рассуждений человеческих. Каждая вещь естественно стоит в своей настоящей истине. Но приходу сюда предшествуют многие испытания и болезненные изменения. А здесь он находит умирение помыслов и передышку от искушений.

А за просвещением следуют прерывание молитвы и частые созерцания: восхищение ума, прекращение чувств, неподвижность и предельное молчание членов, единение Бога и человека в одно.

Это Божественный обмен, при котором, если кто вытерпит искушение и, подвизаясь, не прекратит свой путь, то меняет вещество на невещественность...

Бегите поэтому вслед за небесным Женихом, серны моего Иисуса! Обоняйте мысленное миро. Делайте вашу жизнь, душу и тело благоухающими чистотой и девством. Не знаю я другого, что так правилось бы сладкому Иисусу и Пречистой Его Матери, как чистота и девство. И если кто хочет насладиться великой Их любовью, пусть позаботится об очищении, очистит душу и тело. И тем самым ему предстоит получить всякое небесное благо.

Теперь я объясню вам, что имеется в виду под выражением "прерывание молитвы", когда умножится в человеке благодать.

Благодать делания уподобляется сиянию звезд, просвещения -полнолунию, а благодать совершенства — созерцания — полуденному солнцу, проходящему по небосводу. Поскольку отцы разделили духовное жительство на три чина.

Так вот, когда благодать умножится в человеке и он знает все написанное, как мы сказали, он приходит в великую простоту. Ум его расширяется, приобретая огромную вместимость. И как вкусил ты каплю той благодати, когда пришли к тебе большая радость и веселие, так и снова приходят они, когда ум находится в молитве. Но сильно, как тонкое дуновение, как стремительное благоуханное дыхание. И переполняет все тело, и обрывается молитва. Замирают члены. И только ум созерцает в ослепительном свете. Совершается единение Бога и человека, так что он не может сам себя разделить, — как железо. Прежде чем его поместят в огонь, оно называется железом. Когда же накалится и покраснеет, то делается одно с огнем. Или как воск, который, приблизившись к огню, тает, не может остаться в своем естестве.

Только когда пройдет созерцание, он снова возвращается в свое естество. Тогда как пребывая в созерцании, он как бы другой и из другого. Весь полностью соединяется с Богом. Думает, что у него нет ни тела, ни жилища. Весь — парящий. Без тела восходит на небо!

Воистину велико это таинство. Ибо видит человек то, о чем язык человеческий не может рассказать.

И когда проходит это созерцание, он пребывает в таком смирении, что плачет, как малое дитя, о том, как ему дает это Господь, тогда как сам он не делает ничего. И происходит такое осознание [себя], что, если заговоришь с ним, он считает себя ничтожнейшим, недостойным существовать на свете.

И до тех пор, пока он так думает, ему дается еще больше.
— Достаточно! — взывает он к Богу. А благодать умножается еще. Он становится сыном Царя.

И если спросишь его:
— Чье то, что на тебе?
— Господа моего, — говорит.
— А хлеб и пища, которую ешь?
— Господа моего.
— А твое имение?
— Господа моего.
— А что у тебя своего?
— Ничего.

Я земля, я месиво, я пыль.
Меня поднимаешь — поднимаюсь.
Меня бросаешь — падаю.
Меня возносишь — лечу.
Меня кидаешь — ударяюсь.
Естество мое — ничто.

Он говорит это, не насыщаясь. А что это за "ничто"? Это то, что было ничем прежде чем Бог сотворил небо и землю.

Так вот, это начало нашего существования. А наш замес и происхождение — глина. А наша сила? Божественное дуновение, дыхание Божие.

Итак, прими, Боже, Рачителю желания и Творче всякого блага, прими Божественное дуновение, которое вдохнул в наше лицо, и мы получили дух жизни, и снова рассыпемся в прах.

Итак, что ты имеешь, гордый человек, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как якобы неполучивший? Познай, смиренная душа, своего Благодетеля и смотри не присвой чужое — Божие как собственное достижение. Познай, несчастная, свое существо, осознай свое происхождение. Не забывай, что ты здесь чужая, и все — чужое! И если дал тебе сладкий благодетель Бог, воздай Ему в чистой совести свое от своего, "твоя от твоих".

Если ты поднялся на Небеса, и видел ангельские естества, и слышал гласы Божественных Сил, если богословствуешь и учишь, если победил ухищрения бесовские, если пишешь, говоришь и делаешь, — все это Божий дары.

Итак, скажи Господу твоему: "Прими, дыхание мое сладкое, Иисусе мой, "твоя от твоих"! И тогда, ах! Тогда, о душа моя! Что предстоит тебе увидеть, когда открываются сокровища Божий, и Он тебе говорит: "Прими, сын мой, все, ибо ты оказался верным и добрым управителем!" 44)

36

Живущий на Небесах Бог и Господь всех, дающий нам дыхание, и жизнь, и все и всегда пекущийся о нашем спасении, — да пошлет в ваши святые души дух умиления, а ум ваш да просветится, как просветились ученики нашего Спасителя, да озарит свет Его божественного сияния всего духовного разумнотварного человека, да воспламенится все ваше сердце Божественной любовью, как у Клеопы, и взыграет, восприняв известие о зачатии Нового Адама, да истлеет до конца ветхий со всеми его страстями, и так в каждый миг всегда будут течь слезы, как родник, источающий сладость. Аминь.

Сегодня, чадце мое, получил твое письмо, и видел, что в нем, и даю тебе ответ на то, что ты мне пишешь.

Образ умной молитвы таков, как тебе говорит преподобная старица игумения. Внутри сердца круговая молитва никогда не боится прелести. Другой или другие образы могут быть опасны, ибо к ним легко приближается представление и входит прелесть в ум.

Как страшна прелесть ума! И как труднопостижима!

Напишу вам немного о ней, чтобы вы знали. Поскольку был я очень отважен в этом и вошел во все образы молитвы. Попробовал все. Ибо когда благодать приближается к человеку, тогда ум — бесстыдная птица, как его называет авва Исаак, — хочет проникнуть во все, попробовать все. Начинает от создания Адама и заканчивает на глубинах и высотах, так что если Бог ему не положит преград, он не возвращается назад.

Так вот, этот образ сердечной молитвы — это образ делания, который мы применяем, чтобы удержать ум в сердце. И когда умножится благодать, она восхищает ум в созерцание, и пылает сердце от божественной любви, и горит весь человек от любви. Тогда ум оказывается совершенно соединившимся с Богом. Пресуществляется и тает, как тает воск, когда приближается к огню, или как железо уподобляется огню. И естество железа не изменяется, но сколько пребывает в огне, столько остается одно с огнем, а когда накал уменьшится, возвращается снова в свою естественную жесткость.

Это называется созерцанием. И царствует в уме тишина. И умиротворяется все тело. Тогда словами и произвольными молитвами молится молящийся и восходит в созерцание, не затворяя ум в сердце.

Ибо умная молитва совершается для того, чтобы пришла благодать.

Когда есть благодать, ум не рассеивается. А когда ум стоит, он применяет все виды молитвы, пробует все.

Так вот, способ, который применяют те, о ком ты мне рассказала, — это не прелесть, однако легко переходит в прелесть. Ибо ум их прост, неочищен и принимает представления за созерцане.

Например, существует родник на берегу, чистая вода которого течет в море. Внезапно происходит волнение, и выходит море [из берегов], и покрывается морской водой наш маленький источник. А ну-ка давай, каким бы умным ты ни был, очисти теперь воду источника от морской воды! Подобное происходит и в уме.

И вникни в то, о чем я говорю.

Бесы — это духи. Так вот, они родственны и уподобляются нашему собственному духу, уму. А ум души, будучи кормильцем, поскольку приносит всякий образ и смысл умного движения в сердце, а сердце перерабатывает и дает это разуму, — ум, таким образом, обманывается по примеру источника. То есть воровским способом нечистый дух замутняет ум, и он дает это, каково оно есть, сердцу, по обычаю. И если сердце не чисто, оно вслепую дает это разуму. И тогда помрачается и чернеет душа. И с тех пор вместо созерцания постоянно принимает представления. И таким способом произошли все прелести и возникли ереси.

Однако когда человек насытится благодатью, и всегда внимателен, и никогда не малодушествует, не доверяет самому себе и не оставляет страха до конца дней, тогда он видит, когда приблизится лукавый, что какая-то ненормальность, какое-то неподобие происходит. И тогда ум, сердце, разум — вся сила души ищет могущего спасти. Ищет Того, Кто все из не сущего во еже быти произвел и все разделяет. Он может отделить воды от вод. И когда горячо, с изобильными слезами, Его призывают, выявляется обман, и ты узнаешь способ избежать прелести. И когда это попробуешь много раз, ты становишься человеком опытным. И беспредельно прославляешь и благодаришь Бога, Который открывает нам ум, чтобы узнавать ловушки и ухищрения лукавого и убегать от них.

И я по правде вам говорю, что вошел во все прибежища врага и после жестокого единоборства вышел из них благодатью Господней. И теперь, если кто-нибудь немощен, могу благодатью Божией избавить его от болезни помыслов и недуга прелести. Достаточно только, чтобы он меня слушался. Ибо если уловленный в прелесть будет слушаться другого, то для лукавого есть опасность, что он избавится от прелести и лукавый его потеряет, поэтому он ему советует, его убеждает никому другому больше не верить, никогда не слушаться другого, но впредь принимать только свои собственные помыслы, верить только своему собственному рассуждению.

В этом несмиренном мудровании скрывается великий эгоизм, денницева гордость еретиков и всех прельщенных, которые не хотят возвратиться.

Итак, Христос наш, Иже есть Свет истинный, да просветит и направит стопы каждого, кто желает к Нему прийти.

Вы же, если любите умную молитву, скорбите и плачьте, призывая Иисуса. И Он откроется в огненной любви, которая попаляет все страсти. И вы будете походить на сильно влюбленного, который как только вспомнит любимое лицо, так сразу трепещет его сердце и из глаз текут слезы. Такое Божественное рачение и огонь любви должны гореть в сердце. Так что только услышит или скажет: "Господи, Иисусе Христе мой, сладкая любовь!" или "Сладкая моя Матушка, Пресвятая Дева!" — сразу бегут слезы.

Все святые сотворили много похвал нашей Матери Божией, но я, нищий, не нашел более прекрасной и более сладкой похвалы, как называть Ее и призывать в каждый миг: "Матушка моя! Сладкая моя Матушка! Да придет в твои руки исходящая моя душа и ими да передана будет Создателю Своему, Единородному Твоему Сыну. Другого не желаем, сладкая наша Матушка, как во время воспламенения Божественного рачения в пламени огненной той любви отдать душу, когда пылает наша душа, и останавливается ум, и веет благоуханное дыхание в тонком дуновении, и мраком покрывается, когда чувства замирают и царствует Вожделенный, Рачение, Любовь и Жизнь, всегда сладкий Иисус".

Посему, чадца Небесного Отца и наследники Его Царствия, бегите, спешите, плачьте, радуйтесь, источайте слезы любви. Погрузите ваш ум в погрузившего Свое тело в землю, чтобы нас спасти. Сладкий Иисус спустился, чтобы мы поднялись. Умер и воскрес, чтобы воскресить нас. Радуйтесь, взыграйте, так как удостоились мы стать Его чадами, наслаждаться вечными Его благами и еще здесь сорадоваться в Его беспредельной любви.

37

Опять и опять возлюбленной моей дочери со всеми во Христе сестрами. Молюсь о вас, обливаясь слезами в любви Христовой, чистой и исполненной...

Так вот, ты мне пишешь, что у тебя много искушений. Но ими, дитя мое, совершается очищение души. Среди скорбей, среди искушений — там находится и благодать. Там найдешь сладчайшего Иисуса.

Теперь терпением скорбей ты должна показать, что любишь Христа. И снова придет благодать, и снова уйдет. Только ты не прекращай со слезами ее искать.

У тебя перед глазами есть старица игумения, вся святая обитель. Есть у тебя старец, который входит во внутренние завесы и, покрываемый Божественным облаком, упрашивает Бога. Есть у тебя и я, последний, который, когда происходит посещение Жениха, все Ему говорю и горячо о тебе и всех сестрах прошу. И часто Он мне возглашает: "В терпении вашем стяжите души ваши. 45) Не в нетерпеливости. Все слышу, все будет, но не сразу!"

Так вот, матери и сестры мои в Господе возлюбленные, снова послушайте меня, вложите в ваши уши мои слова, преклоните ухо ваше в притчи.

Ибо предстоит мне ради любви вашей и пользы вашей души описать мою жизнь, чтобы вы увидели и получили силу и терпение, так как без терпения невозможно победить человеку.

Монах без терпения — это светильник без елея.

Пишу это [письмо] мелко, сберегая бумагу, так как у меня ее нет. И лист пахнет лекарством от клопов и блох, потому что его мне прислал один врач, который со мной переписывается. Поэтому вы уж простите меня.

Так вот, в предельно кратких словах вам говорю: жил я в миру и тайно творил суровые, до пролития крови, подвиги. Ел после девятого часа и раз в два дня. Пентельские горы и пещеры познали меня как ночного ворона, алчущего и плачущего, ищущего спастись. Испытывал, могу ли я вынести страдания, уйти монахом на Святую Гору.

И когда хорошо поупражнялся несколько лет, просил, чтобы Господь меня простил, что я ем раз в два дня, и говорил, что, когда приду на Святую Гору, буду есть раз в восемь дней, как пишут Жития святых.

Так вот, когда я пришел на Святую Гору и, усердно проискав, не нашел никого, кто бы ел менее одного раза в день, затрудняюсь вам рассказать о слезах и боли моей души и возгласах, от которых раскалывались горы: день и ночь плакал о том, что не нашел Святую Гору такой, как о ней пишут святые.

Пещеры всего Афона принимали меня своим посетителем. Шаг за шагом, как олени, которые ищут влагу вод, чтобы утолить свою жажду, стремился я найти духовника, который научил бы меня небесному созерцанию и деланию.

Наконец после двух лет многотрудного поиска и купели слез решил я остановиться у одного простого, благого и незлобивого старчика вместе с другим братом. Так вот, старец дал мне благословение подвизаться, сколько я могу, и исповедоваться у духовника, который мне понравится.

Итак, я оказывал совершенное послушание.

А прежде чем остановиться у старца, у меня был обычай: каждый день пополудни два-три часа в пустыне, где живут только звери, я садился и безутешно плакал, пока земля не становилась месивом от слез, и устами я говорил молитву. Я не знал, как говорить ее умом, но просил нашу Матерь Божию и Господа дать мне благодать умно говорить молитву, как пишут в "Добротолюбии" святые. Ибо, читая, понимал, что существует нечто, но у меня этого не было.

И однажды случилось у меня много искушений. И весь тот день я взывал с большей болью. И наконец вечером на заходе солнца успокоился, голодный, изнуренный слезами. Я смотрел на церковь Преображения на вершине и просил Господа, обессиленный и израненный. И мне показалось, что оттуда пришло стремительное дуновение. И наполнилась душа моя несказанного благоухания. И сразу начало мое сердце, как часы, умно говорить молитву. Так вот, я поднялся, полный благодати и беспредельной радости, и вошел в пещеру. И, склонив свой подбородок к груди, начал умно говорить молитву.

И только я произнес несколько раз молитву, как сразу был восхищен в созерцание. И хотя был внутри пещеры и дверь ее была затворена, оказался снаружи, на Небе, в некоем чудесном месте с предельным миром и тишиной души. Совершенное упокоение. Только это думал: "Боже мой, пусть я не вернусь более в мир, в израненную жизнь, а пусть останусь здесь". Затем, когда Господь меня упокоил столько, сколько хотел, я снова пришел в себя и оказался в пещере.

С тех пор не прекратила молитва умно говориться во мне.

Затем, когда я пришел к старцу, приступил к большим подвигам, всегда с его благословением.

Так вот, однажды ночью, когда я молился, снова пришел в созерцание, и был восхищен мой ум на некое поле. И были [там] монахи — по чину, по рядам собранные на битву. И один высокий военачальник приблизился ко мне и сказал: "Хочешь, — говорит мне, — войти сразиться в первом ряду?" И я ему ответил, что весьма желаю побиться с черными напротив, которые были прямо перед нами, рыкающие и испускающие огонь, как дикие собаки, так что один их вид вызывал у тебя страх. Но у меня не было страха, потому что была у меня такая ярость, что я своими зубами разорвал бы их. Правда и то, что и мирским я был такой мужественной души. Так вот, тогда выделяет меня военачальник из рядов, где было множество отцов. И когда мы прошли три или четыре ряда по чину, он поставил меня в первый ряд, где были напротив еще один или два диких беса. Они готовы были рвануться, и я дышал против них огнем и яростью. И там он меня оставил, сказав: "Если кто желает мужественно сразиться с ними, я ему не препятствую, а помогаю".

И снова я пришел в себя. И думал: "Интересно, что же это будет за битва?"

Так вот, с тех пор начались дикие битвы, которые не давали мне покоя ни днем ни ночью. Дикие битвы! Ни часу отдохнуть. И я тоже с яростью [нападал] на них.

Шесть часов [подряд] сидя на молитве, я не разрешал уму выйти из сердца. По телу моему пот бежал ручьями. [Бил себя] палкой — безжалостно! Боль и слезы. Строжайший пост и всенощное бдение. И наконец свалился.

Все восемь лет каждая ночь — мученичество. Убегали бесы и кричали: "Нас сжег! Нас сжег!" Так случилось одной ночью, что их услышал и ближний мой брат, удивившийся, кто были кричавшие.

И однако в последний день, в который Христос должен был их прогнать, я уже думал, отчаявшись, что раз тело мое совершенно сделалось мертвым, а страсти мои действуют, как при полном здоровье, бесы — победители. Они меня, безусловно, сожгли и победили, а не я. Наконец, когда сидел я, как мертвый, израненный, отчаявшийся, чувствую, что открылась дверь и кто-то вошел. Только я не повернулся, чтоб посмотреть, а говорил молитву. И вдруг чувствую у себя внизу, что кто-то раздражает меня к наслаждению. Поворачиваюсь и вижу беса, шелудивого, голова его в язвах, воняет! И бросился я, как зверь, чтоб его схватить. И когда схватил его, были у него волосы, как у свиньи. И он исчез. Моему же осязанию он оставил ощущение от своих волос, а обонянию — вонь. И, наконец, с этого мгновения разбилась эта война и все прекратилось. И пришел мир в душу. И совершенное избавление от нечистых страстей плоти.

В конце той ночи я опять пришел в восхищение. И вижу просторное место, и его разделяло море. И по всему этому простору были везде расставлены ловушки. И были они спрятаны, чтобы их не было видно. А я был очень высоко и видел все, как в театре. Через место же то должны были проходить все монахи. А в море был змей — страшный бес, у которого из глаз вырывался огонь. Разъяренный. И высовывал он свою голову, и смотрел — попадаются ли в ловушки? А монахи, проходя без страха и внимания, попадались иной за шею, иной за поясницу, иной за ногу, иной за руку. И, видя это, бес смеялся, радуясь и веселясь. А я очень печалился и плакал. "Ах! — говорил я, — лукавый змей! Что ты нам делаешь и как нас прельщаешь!" И снова пришел в самого себя и был в своем домике.

Чин мой был таков, чтобы вкушать один раз в день немного: умеренно хлеб и пищу. И будь то Пасха или масленица — еда у нас была одна. Один раз.

И в течение всего года — всенощное бдение.

Чин этот мы восприняли с отцом Арсением от одного трезвенного и святого старца, отца Даниила. Тогда были и многие другие святые. Этот был один из них. И священник, и совершеннейший безмолвник. На литургию не допускал никого. Длилась его литургия три с половиной или четыре часа. От слез он не мог произносить возгласы. Месивом становилась земля. Поэтому [он] и сильно медлил. Он был священнослужителем пятьдесят с лишним лет, ни на один день не помышлял оставить Божественную литургию. А во время Великого поста во все дни совершал Преждеосвященную. И в конце без болезни преставился.

А другой был русский. У него день и ночь были непрестанные слезы. Весь парящий и полный созерцания, он превзошел и многих прежних святых. Говорил: "Когда кто-нибудь видит Бога, ничего не может Ему сказать, только плачет от радости". Был у него и дар прозрения, ибо [он] знал приходящих.

Итак, чин мы взяли от первого. Он не принимал никого, как мы сказали. Но так как я сам был очень настойчив в поисках ради знания, или и по устроению Бога, Которого горячо искал, он уступил и принимал меня. И каждый раз говорил мне несколько наполненных благодатью слов. И шагал я всю ночь, чтобы прийти туда одному, увидеть это поистине божественное зрелище и услышать одно-два словечка.

Эти двое были в совершенном затворе. Были и многие другие, каждый из которых имел свой дар. И все освященные, благоухающие в пустыне, как лилии.

Однажды, шагая ночью в полнолуние, шел я к старцу сказать помыслы и причаститься. Когда пришел, то остановился чуть вдали на верху одного камня, чтобы не потревожить их умное бдение. И, сидя и умно молясь, услышал я сладкий голос, пение птицы. Было, наверное, четыре часа ночи. И захвачен был мой ум этим голосом. И пошел я за ним посмотреть, где эта птица. И внимательно всматривался туда и сюда. Наконец вышел в поисках на один прекрасный луг. И, продолжая путь, шел по белоснежной дороге с бриллиантовыми и хрустальными стенами. А под стенами росли цветы разнообразные и златоцветные. Так что ум мой забыл о птице и весь был пленен созерцанием того рая. И, продолжая идти, подошел к одному дворцу, высокому и чудесному, поражающему ум и рассудок. И в дверях стояла Матерь Божия, держа в Своих объятиях, как младенца, сладчайшего Иисуса. Вся блистающая как белейший снег. И, приблизившись, я поцеловал их в беспредельной любви. И Младенец обнял меня и что-то мне сказал. Не забываю любовь, которую выказала мне Она, как настоящая Мать. Тогда без страха и стеснения я приблизился к Ней, как приближаюсь к Ее иконе. И то, что делает малое и невинное дитя, когда увидит сладкую свою матушку, подобное — и я. А как я ушел от Нее — и сейчас не знаю, ибо ум мой был весь поглощен горним. И пойдя оттуда другой дорогой, снова вышел к лугу. Там было прекрасное жилище. И дали мне там благословение и сказали, что здесь лоно Авраамово и есть обычай — проходящему здесь давать благословение. И так я прошел и там, и пришел в самого себя. И нашел себя приникнувшим к камню.

И, оставив цель, с которой шел, я спустился в пещеру святого Афанасия поклониться в радости иконе Богородицы, ибо было у меня к Ней большое благоговение. До этого, вначале, я там жил шесть месяцев по любви к Ней и поддерживал там лампаду. День и ночь это было моим занятием. Так вот, поскольку я весь был пленен той ночью Божественной любовью, спустился туда, чтобы возблагодарить Ее. И едва вошел и поклонился Ей, стал пред Ней и говорил, благодаря, — от сладчайших Ее уст изошло сильное благоухание, как освежающее дыхание, наполнившее мою душу. И стал я безгласным во втором восхищении на долгое время. И когда [братия] проснулись и екклисиарх пришел посмотреть лампады, я, [поскольку был] вне себя, убежал, чтобы он ни о чем не догадался или не начал меня спрашивать.

В другой раз, снова во время бдения, уединившись в своем маленьком домике, — ибо мы с отцом Арсением бдели каждую ночь каждый в своей келлии с молитвой и со слезами — снова пришел я в созерцание. Свет наполнил мою келлию, как бывает это днем. И посреди келлии явились трое детей, до десяти лет каждый. Одного роста, одного вида, в одинаковой одежде, с одинаковыми по красоте лицами. И я, удивляясь их виду, был весь вне себя. А они, касаясь один другого, втроем благословляли меня, как благословляет священник, и мелодично пели: "Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся. Аллилуйя!" И шагали ко мне, и снова шли назад, не оборачиваясь, и снова шагали ко мне с пением. А я говорил про себя, размышляя: "Где такие малыши научились петь так прекрасно и благословлять?" И в ум мне не пришло, что на Святой Горе нет таких маленьких и таких прекрасных детей. И так снова, как пришли они, так и ушли, чтобы пойти благословлять и других. И я был изумлен настолько, что целые дни должны были пройти, пока растворилась радость и изгладилась в моей памяти. Но такое не изглаживается никогда.

В другой раз я был очень огорчен, А известно, что Бог не утешает душу и не показывает ей это, когда она вне опасности и страшных искушений, а только когда это необходимо. Не просто так и не случайно.

Так вот, в безмерной моей скорби, как и раньше, полный света, на кресте, явился Иисус и, преклонив голову, мне напомнил: "Смотри, сколько Я вынес для тебя!" — и все скорби мои как дым растаяли.

Что нам сказать о столькой любви, которую выказывает нам Господь, чтобы нас спасти! А мы из-за мельчайшего искушения все это забываем. Хотя там, среди искушений и скорбей, находится Христос. Но переживания и попечения о том, как прожить, не называются скорбями, а только скорби ради Христа. Гонения, страдания ради спасения другого, подвиги ради любви Христовой и сопротивление искушениям. Бедствовать до смерти ради Христа. Терпеть несправедливые оскорбления и брань. Быть презираемым всеми как прельщенный. Тогда по справедливости Господь утешает душу и веселит ее.

Однажды я был очень опечален, да и вся моя жизнь была сплошным мученичеством. И больше всего я страдаю за других, — когда хочешь их спасти, а тебя не слушают, и ты плачешь и молишься, а они смеются, и над ними властвует искушение. Так вот, когда я находился в печали и сильной боли, пришел в созерцание. И, шагая, оказался на поле, вся земля — как белый снег. И я недоумевал, изумленный: как оказался я в этом прекрасном месте? И искал выход, желая уйти: вдруг кто-то встретится и будет меня ругать, так как я вошел туда без разрешения. И, глядя с любопытством направо и налево, чтобы найти выход, увидел я некую дверь в подземелье и вошел туда. И это был храм нашей Пресвятой Богородицы. И сидели там прекрасные юноши, одетые в чудесный наряд. И был у них красный крест на груди и впереди на шлеме. И поднялся с трона один, бывший как будто военачальником и одетый в более блистательный наряд, и говорит мне:
— Иди сюда, — говорит, — ибо тебя ожидаем. И предложил мне сесть.
— Прости меня, — говорю, — я недостоин сесть там, но достаточно для меня стоять здесь, у ваших ног.

И, улыбнувшись, он оставил меня и подошел вперед к иконостасу, к иконе Богородицы, и говорит:
— Госпожа и Владычица всех, Царица Ангелов, Чистая Богородице Дево! Покажи Твою благодать этому Твоему рабу, который так страдает ради Твоей любви, да не будет он поглощен скорбью!

И вдруг от иконы изошло такое сияние и показалась такой прекрасной Богородица во весь рост, что от этой красоты — в тысячу раз светлейшей солнца — я упал вниз, к Ее ногам, не в силах на Нее смотреть, и, плача, взывал:
— Прости меня, Матушка моя, что в своем неведении я Тебя печалю!

И так, поистине плача, пришел я в себя, мокрый от слез и полный радости.

Но сейчас я рассказываю только об утешениях. Нужно рассказать и о том, что эти [утешения] были [посланы] за столь невыносимые скорби и ядовитые до смерти искушения. Так что каждому такому утешению предшествовали смертная скорбь и натиски преисподней тьмы, от которых задыхается душа...

38

Возлюбленная моя мать со всеми моими братьями, сестрами, родственниками и друзьями, радуйтесь все в Господе!

Я в добром здравии по молитвам родителей и прародителей наших. Радуюсь и благодарю Бога за то, что удостоил меня обрести такой великий и небесный дар, чтобы я носил великий и ангельский образ и назывался монахом, — я, недостойный такого дара.

Да будет слава милостивому, благоутробному и благому Отцу нашему, Который не отвратился от меня, но помиловал меня, как блудного сына. Избрал меня из мира и привел на Святую Гору, в этот земной рай.

Желала и горела моя душа узнать о вашем здоровье, душевном и телесном. Но заповедь Господня, говорящая: "Любящий отца или мать более Меня недостоин Меня" 46), вынуждает меня забыть не только родителей, братьев, родственников, но даже и собственное тело. И все рачение и любовь души желают быть впредь обращенными к Богу. На Него хочет душа смотреть и созерцать. Молиться, искать, принимать подходящие лекарства для очищения сердца и роста духовного человека.

Однако сейчас, видя величайшее бедствие, которое произошло в мире, и боясь, что и вас достигнет опасность нечестия и окажутся напрасными мои постоянные бдения о вас, я был вынужден употребить правило: при нужде совершается и перемена закона. И я сказал: "Пусть я преступлю одну заповедь, но, может быть, приобрету моих возлюбленных".

Мое желание, горение моего сердца, моя Божественная любовь, постоянно воспламеняющая мою утробу, — это как спастись душам, как им принести себя в словесную жертву нашему сладчайшему Иисусу.

Единственное мое желание — это увидеть всех моих: мать, братьев и их чад — чадами Божиими. Чтобы стали все святой жертвой, благоугодной Святому Богу. Ах! Но страсти, плохое знание себя, помрачение души не дают уму немного подняться к вышнему, чтобы стала явной польза душевного спасения. Однако опять же не жалуюсь, ибо другие в намного худшем состоянии.

Говорю себе: все мои братья против других, как Ангелы Божий. Да будет слава Господу, что всех вас связывает Божественная любовь и среди вас находится Христос. А где Христос, там и все блага Вечной Жизни и жизни нынешней. Поэтому сказал Он, единая Истина: "Ищите прежде Царствия Моего, и все временное с прибавкой Я вам дам" 47).

И снова Он сказал: "Какая польза будет человеку, если он приобретет весь мир и останется вне рая?" 48)

Так вот, кто, ожидая этого, не будет презирать все насмешки, клевету и оскорбления мира, все несправедливости и беззакония лукавых людей, а еще и искушения и скорби от немилосердных бесов, чтобы стать достойным той небесной радости?

Ах, и кто хотел бы оказаться близ меня, слышать мои молитвы, воздыхания моего сердца, видеть и слезы, которые проливаю за своих братьев? Всю ночь молюсь и взываю: "Или спаси Твоих рабов, Господи, или и меня вычеркни: не хочу рая!"

Если всю силу души и сердца изливаем ко Господу всяческих за весь мир, сколь более за вас?

Итак, послушайте меня, смиренного и ничтожнейшего монаха, и не презирайте меня как неученого и безграмотного. Откройте глаза вашей души, чтобы увидеть, что существует за пределами этой жизни.

Мирские люди любят мир, потому что еще не познали его горечи. Они еще слепы в душе и не видят, что скрывается внутри этой временной радости. Не пришел еще к ним свет разума, не воссиял еще день спасения.

Однако вы, видевшие и слышавшие столько, должны понимать, что временные наслаждения проходят как тень.

И время нашей жизни бежит, проходит и не возвращается назад, а время нынешней жизни — это время жатвы и собирания плодов. И каждый собирает пищу, насколько возможно чистую, и откладывает для другой жизни.

Приобретает не умный, благородный, красноречивый или богатый, а тот, кого оскорбляют и он долготерпит, кого обижают и он прощает, на кого клевещут и он терпит, тот, который делается губкой и очищает то, что слышит, то, что говорят, — что бы то ни было. Он очищается и просветляется более других. Он достигает высокой меры. Он услаждается созерцанием таинств. И, наконец, он еще здесь — внутри рая.

И когда придет час смерти, только закроются эти глаза, как открываются внутренние, [глаза] души. И только помыслит о тамошнем, как вдруг оказывается там, куда хотел, даже не заметив этого. Из тьмы он переходит в свет, из скорби — в упокоение, от смятения — в безмятежную пристань, от войны — в вечный мир.

Посему, братья мои добрые и возлюбленные, если кого-то обижают в этом мире, и он захочет найти справедливость, пусть знает, что она — в несении тягот брата, ближнего своего до последнего дыхания и проявлять терпение во всех печалях нынешней жизни.

Ибо каждая скорбь, которая приходит к нам — будь то от людей, или от бесов, или от нашего собственного естества, — всегда имеет скрытое в себе соответствующее приобретение. И кто преодолевает с терпением — получает плату: здесь — обручение, а там — совершение.

Итак, терпение необходимо, как соль в пище. Поскольку нет другой дороги, чтобы приобрести, обогатиться и царствовать. Эту дорогу нам начертил Христос. И мы, любящие Его, должны ради Его любви последовать за Ним. Хоть и горька нам полынь, однако очищает кровь и оздоровляет наше тело. Без искушения не познаются чистые души, не проявляется праведность, не различается терпение. Без искушений невозможно проявиться здоровью души. Это — очистительный огонь, который соделывает душу чистой и светлой.

Забыл вам написать один сладостный рассказик. Однажды, стоя на коленях, утомившись в молитве, я видел нечто чудесное: рядом с одним очень красивым юношей были две маленькие прекрасные девочки. Одна была наша Маруся, а другая Ергина — малышки, которые умерли. И говорит им юноша: "Это ваш брат. Вы его знаете?" Маруся была старше. "Знаю его, — говорит, — но много лет прошло с тех пор", а другая сказала: "Я его не видела, когда была в жизни". И он говорит им: "Поцелуйте его и пойдем". И поцеловали меня две малышки, как благоухающие цветы, и ушли. И пришел я в себя с полными слез глазами, вспоминая о радости, какая бывает на Небесах, когда грешные каются и когда праведные входят в рай.

http://serdcevedenie.narod.ru/books/hesychasm.htm

        Вернуться назад

Copyright © 2004 Просветительское общество имени схимонаха Иннокентия (Сибирякова)
тел.:(812) 596-63-98, факс:(812) 596-63-73
E-mail: sobor49@bk.ru, http: //www.sibiriakov.sobspb.ru/