Игумен N

СОКРОВЕННЫЙ АФОН

Глава 26 .

ОТ СВЯТОГО ПАВЛА В ДИОНИСИАТ

Спустившись за скитом Святой Анны метров на сто, тропинка довольно долго вилась вдоль моря на одной высоте, но когда за поворотом далеко впереди показался монастырь Святого Павла, она резко нырнула вниз и сбежала по камням к самому побережью. Берег здесь представлял собой очень широкую полосу галечного пляжа, от которого вверх уходила хорошо утрамбованная дорога такой ширины, что могла бы служить посадочной полосой для «Боинга» или, по крайней мере, вертолетной площадкой для десятка аппаратов среднего размера. Такое наблюдение нас огорчило. Пока мы поднимались к монастырю, в головах роились самые невеселые мысли по поводу ближайшего будущего Святой Горы.

Афон и Мировое правительство

Еще в начале 90-х годов православные круги России познакомились с информацией о планах Мирового прави­тель­ства по борьбе с Афоном — оплотом Православия в Европе. В этом документе речь шла о необходимости постепенного уничтожения монашества на Святой Горе. С этой целью планиро­валось провести на Афон удобные для автотранспорта дороги, отменить запрет на пребыва­ние женщин на полу­острове, а затем превратить его в зону международного туризма с пляжами, рестора­нами, казино и другими публичными увеселительными заведениями. Даже глядя на эту дорогу, по которой свободно могли бы проехать шесть рядов автомобилей, становилось очевидным, что всё намеченное в плане медленно, но неуклонно выполняется. И если ничего не знать об этих поистине дьявольских задачах — совершенно невозможно объяснить появление на пустынном берегу небольшой бухты рядом с монастырем, где живет малочисленная братия, такой невероятно широкой дороги.

Всё это заставило нас вспомнить и другие свои наблюдения. Не раз мы удивлялись тому, что в то время как во всем мире всё больше людей отпадает от Христа, а Европа уже открыто признаёт себя пост христианской, когда европейские монастыри едва сводят концы с концами, — здесь идет мощное строительство, в которое МВФ вкладывает миллионы долларов. Весь Афон сейчас представляет собой одну гигантскую стройку. Нередко можно видеть, как над монастырскими стенами и храмами возвышаются огромные башенные краны. Их стальные конструкции привносят в гармоничное единство природы и древних строений страшный диссонанс. По Святой Горе, где столетиями грузы перевозили только на мулах, снуют десятитонные самосвалы. Тарахтят за стенами дизельные электро­гене­раторы, питаю­щие током мощные бетономешалки, всюду суетятся десятки наемных рабочих. В основном, это понтийские греки из бывших советских республик, а также сербы, румыны, украинцы и русские, которые приезжают сюда на заработки. Многие из них — люди совершенно далекие от веры и Церкви. Монахи рассказывали нам, что за последние годы на Афоне уже не раз совершались кражи и даже грабежи с убийствами монахов. Они, как правило, раскрывались. Замешанными в них оказывались рабочие. Но не преступления их беспокоят. Многие афонские монахи считают, что Международный Валютный Фонд, который является важным рычагом в руках пока еще тайного Мирового Правительства, вовсе не заинтересован в укреплении Православия на Святой Горе. Совсем наоборот! А деньги эти выделяются Фондом лишь для того, чтобы сами монахи подготовили монастыри к достойному приему ожидаемых в недалеком будущем полуголых туристов. Мы тоже были буквально поражены тем, с каким вкусом отделывают паломнические кельи и приемные залы в архондариках афонских монастырей. Для православных паломников всё это совершенно ни к чему, а для монахов — тем более. К сожалению, от прежней монашеской простоты в них уже ничего не осталось. Но наибольшее изумление, приводящее буквально в ступор паломников из России, вызывают неподражаемые образцы дизайна, которым блещут новые монастырские туалеты. Роскошные керамические плитки с цветной майоликой в бордюрах, бронза и зеркала, уникальная сантехника. Всё это тонко и гармонично сочетается с элементами старины, например, с декоративными балками и консолями потолка из старого потемневшего дерева в прожилках или старинными керамическими и медными сосудами, украшенными икебаной. Каждый такой зеркально-фаянсовый шедевр стоит, по самым скромным подсчетам, десятки тысяч долларов. Видя все это, мы недоумевали вначале: кому и зачем это нужно? Но ответ напрашивался сам собой: ни один доллар из этих вложений не пропадет для будущего туристического бизнеса, когда монастыри превратятся в роскошные гостиницы для богатых бездельников.

Всё это — в будущем, хотя, возможно, и недалеком. А пока, слава Богу, мы еще можем вкусить настоящего афонского духа. Есть еще здесь истинные подвижники, молитвен­ники и праведники, ради которых еще удерживает Господь занесенный над Афоном ритуальный масонский меч.

Монастырь Святого Павла

В монастыре Святого Павла, который в течение почти четырехсот лет (до 1744 года) был славянским, нас приняли очень радушно. Мы помолились в соборном Сретенском храме с необычным иконостасом из серо-голубого мрамора, приложились к частицам мощей, которые были вынесены на середину для покло­нения, и с удивлением увидели те самые Дары, что были принесе­ны волхвами младенцу Христу. В ковчеге под стеклом лежали тон­кие узорчатые пластинки из золота, кусочки смирны и ладана. Две тысячи лет тому назад их приняла в Свои руки Пресвятая Бого­родица. Долгое время потом они находились в сокровищнице византийских императоров, а после падения Константинополя оказались в руках турецкого султана. В монастырь Святого Павла, который принадлежал в то время сербам, они попали благодаря супруге султана Мурата I. Его жена, Мария (Маро), была христианкой, дочерью сербского правителя Георгия Бранковича — большого благодетеля монастыря. Она преподнесла Дары Волхвов сербскому монастырю в 1470 году, и на том месте, где состоялась передача, был поставлен памятник в виде арки с изображением этой встречи.

Немалую роль в жизни монастыря Святого Павла сыграли и русские цари. После подавления турками греческого восстания в 1821 году монахи за неуплату налогов были изгнаны из своей обители. Возвратились они в монастырь только благодаря щедрой помощи Александра I и Николая I. Вспомнили мы и рассказ о. Иринея о том, что с 1941 по 1946 год духовником монастыря был русский старец Софроний (Сахаров).

С благодарностью за теплый прием мы покинули обитель и спустились к морю, чтобы вдоль побережья добраться до монастыря Дионисиат, не поднимаясь, если это будет возможно, в горы. Сначала шли по совершенно пустынному широкому пляжу, поскрипывая крупной мраморной галькой. Холодный весенний прибой плескался почти у самых ног, оставляя на камнях пену, водоросли и выбеленные морской солью и солнцем обломки древесных стволов. Пляж неожиданно кончился перед вертикальной стеной зеленого слоис­того серпент!ина 21 (змеевика). Неожиданно сочный салатовый цвет этой горной породы настолько привлек наше внимание, что мы решили немного здесь задержаться и, сбросив тяжелые туристические ботинки, походить по воде босыми ногами. Серпентиновый массив высту­пал метра на полтора в море, и, для того чтобы посмотреть, можно ли его обойти, нужно было пройти несколько метров по щиколотку в воде. За выступом мы обнаружили глубокую, но узкую пещеру, которую промыли морские шторма в одном из наиболее мягких вертикаль­ных слоев серпентина. Дальше шли отвесные скалы. Пришлось вернуться назад и обычным путем по тропе над крутым обрывом пробираться к Дионисиату.

Беседа с английским лордом

Когда мы подходили к монастырю, уже вечерело. Трехэтажные белые кельи-эркеры, нависшие над высокими грозными стенами, окрасились в благородный пурпур. Оттенок его, по мере нашего приближения, постепенно менялся. Солнце опускалось все ниже, и багрянец, вбирая в себя вечернюю синеву, набухал фиолетовым цветом архиерей­ской мантии, которая заботливо покрыла монастырь и окрестные скалы. В коридоре архондарика нас перехва­тил огромного роста монах в черной шерстяной кофте и такой же вязаной шапочке. Сразу сообразив, что мы — паломники, он на великолепном английском пригласил нас в приемную залу. Когда же выяснилось наше российское происхождение, он вместо кофе предложил нам горячего чаю с закуской. Мы, конечно, отказываться не стали. Антон мгновенно сообразил, что упускать такого собеседника ни в коем случае нельзя. С греками, не владеющими иными европейскими языками, общаться было крайне сложно, поэтому англоязычный монах у нас котировался очень высоко. Антон попросил его посидеть с нами, и тот охотно, без тени стеснения, согласился. Извинившись за отлучку, он сходил вначале на кухню и вернулся с большим подносом еды и чашками с дымящимся чаем. Этот громадный широкоплечий гигант двигался на удивление легко и плавно. Ни малейшей разболтанности и неуклюжести в его походке не замечалось даже тогда, когда он шел с наполненным провизией подносом в руках. Очень простой в обращении, скромный и мягкий человек, этот монах казался каким-то особенным. Но чем он отличался от других? Об этом мы в тот момент не задумались.

— Простите, — отхлебнув глоток чаю, обратился к нему Антон, — откуда у вас такое великолепное лондонское произно­шение?

— Я, видите ли, англичанин, — ответил он, улыбнувшись, и тоже отхлебнул глоток чаю.

Мы все чуть было не поперхнулись, услышав такой ответ. Черноволосый, с широкой, уже седеющей бородой, английский лорд, отпрыск древнего рода, так органично вписался в обстановку греческого монастыря, что и сам постепенно стал похож на грека. Теперь-то стало понятно, почему он показался нам особенным!

— Но как же вы оказались на Афоне? Чем занимались прежде? — посыпались на него вопросы.

— Был художественным руководителем балетной труппы, балетмейстером. Мы успешно гастролировали по всей Европе и Америке, но тогда я ничего еще не знал ни о Боге, ни о Православии.

— С чего же началось ваше обращение?

— Представьте себе, — с дьявола.

— То есть как с дьявола? — от удивления у Антона даже глаза округлились.

— А вот как. Однажды мы были на гастролях в Латинской Америке. Там я и услышал впервые о колдунах — «бруджо» из индейских племен «габиза» и «потэ», которые, как считают многие, являются потомками древних инков. Этих колдунов называют еще «курандейро». Они считаются добрыми колдунами, то есть знахарями, хотя их методы мало чем отличаются от колдовства, которым пользуются злые колдуны — «фитэсейро». Между выступлениями нашей труппы у меня было достаточно времени, чтобы из любопытства посетить некоторых из них и даже присутствовать при совершении различ­ных обрядов и ритуалов. То, что я узнал от них, и то, что увидел своими глазами, полностью ниспро­вергло мой прежний материалистический взгляд на мир. Для меня стало совершенно очевидным существование другого, невидимого, духовного мира, в котором обитают разум­ные сущности. Одни из этих сущностей называются у индейцев духами, а другие считаются душами умерших предков. Я убедился в реальности воздействия этих духов на людей, в реальности контакта с ними. Это был полный переворот в сознании. Теперь оказалось, что мир устроен совсем не так, как тому меня учили в колледже и в университете. Мне стало ясно, что религия — не абстракт­ное умствование для успокоения слабовольных и слабонервных людей, а отражение бытия новой для меня духовной реальности. Вернувшись в Англию, я долго осмысли­вал увиден­ное, много читал и пришел, наконец, к выводу о том, что духи, с которыми контактировали фитэ­сейро , как, впрочем, и курандейро , с точки зрения христианства — бесы. Вот так, с помощью демонов (не смейтесь), я и начал свой путь к Богу.

— Вероятно, ваши родители относятся к англиканской церкви? — спросил о. дьякон.

— Во всяком случае, все мои предки до ХI века были православными, как и прочие англи­чане. И только после завоевания Британии нормандцами вынуждены были перейти в католичество. Это был крестовый поход Папы против Православия в Англии.

— Да, мы читали об этом. Удивительно! В то время как вся Европа была под властью Римского п апы, Англия сохраняла духовную связь с Православным Константинополем. В ней дольше всего продержалось Православие. Известно даже, что многие греческие епископы в старости удалялись на покой в английские монастыри, считая их достаточно строгими и благополучными в духовном отношении. Кстати, в жилах великих русских князей текла и английская кровь. Дочь последнего православного короля Англии, Харольда — Гита — стала женой Владимира Мономаха.

— Да-а! В истории много удивительного! Видите, какая параллель? Раньше греки жили в английских монастырях, а теперь англичане живут в греческих! Я ведь здесь не один. В других монастырях тоже есть монахи-англичане.

— Но все же, как вы оказались на Святой Горе?

— Опять же благодаря гастролям. Мы в тот раз выступали в Фессалониках. Однажды между спектаклями образовался свободный промежуток времени дня в четыре. Все танцоры разъехались на отдых: кто уехал в Афины, кто — купаться и загорать на море. Мне же случайно попался в книжной лавке буклет с видами афонских монастырей. Прежде я о них ничего не знал. Надо же, — подумал я, — в наше время есть еще люди, которые настолько верят в Бога, что посвящают ему всю жизнь! Четыре дня я провел на Афоне. Посетил несколько монастырей, ходил на службы и был просто потрясен. Господь дал мне возмож­ность ощутить такую благодать, что все эти дни я пребывал в состоянии неописуемой детской радости и благоговейного умиления. Действительно, такого душевного мира и такой радости, можно даже сказать — восторга, я не испытывал с детства. Гастроли закончились, мы уехали, но в течение года у меня в ушах звучали дивные греческие песнопения. И представьте! Меня, балетмейстера, стала раздражать музыка наших балетов! Я выписал по каталогу греческие песнопения и часто их слушал. Через год я вновь посетил Афон и понял, что хочу остаться здесь навсегда. В этом самом монастыре, по милости Божией, я встретил своего будущего духовника и получил благословение приехать. Но моему желанию суждено было сбыться только через два года. Именно столько времени понадобилось, чтобы уладить все дела в миру.

Бывший балетмейстер взглянул в окно.

— О-о! Уже поздно! Пойдемте, я отведу вас в келью для паломников. Перед службой вам нужно немного отдохнуть.

Мы еще долго ворочались в постели. Рассказ английского лор­да не давал уснуть. Удивительны судьбы Божии! Как Он находит среди самых разных народов мира, среди язычников и атеистов людей с открытым и добрым сердцем, способных откликнуться на Его зов?! В Уганде и Заире, в Китае и Австралии, в Англии и Боливии люди, не знавшие Христа, становятся христианами. И не просто христианами, а именно православными! Господь находит их, стучится в двери их сердец, и они открывают Ему. Разве это не чудо?!

Глава 27 .

БЛАГОСЛОВЕНИЕ ГЕОРГИЯ ПОБЕДОНОСЦА

Весь Афон полон чудес, с ними встречаешься буквально на каждом шагу. И каждый монастырь имеет что-то особенное, какую-то свою, характерную только для него святыню, через которую Создатель вселенной, изменяя ход естественных законов, положенных Им в основу тварного мира, проявлял и проявляет Свою власть и Свою любовь к любящим Его даже тогда, когда по-отечески наказывает согрешающих.

В болгарском монастыре Зограф, где мы слушали окончание Великого Канона на первой седмице Великого поста, есть поразительная икона Георгия Победоносца — одна из самых почитаемых икон на православном Востоке. Возможно, о ней кто-нибудь из наших читателей уже слышал. Но одно дело — слышать, и совсем другое — увидеть величайшую святыню своими глазами, замерев перед нею в молитвенном созерцании. Благодаря этой иконе и сам монастырь часто называют Георгиевским, поскольку именно с ней связана история его возникновения. Попытаюсь по возможности более точно вспомнить рассказ болгарских братьев.

Во времена правления Византийского императора Льва Мудрого (Х в.) трое из младших сыновей болгарского царя, которые не претендовали на престол, удалились на Афон, приняли по­стриг и стали жить в отшельничестве. История донесла до наших времен даже их монашеские имена. Царственных отшельников звали: Моисей, Аарон и Иоанн. В густом лесу на пологом склоне широкого ущелья, по дну которого и сегодня весело бежит с гор прозрачный ручей, неподалеку друг от друга братья построили себе по келье и, уединившись, приступили к «умному деланию». Со временем они расчистили в лесу обширную площадку и построили на ней церковь, надеясь впоследствии собрать здесь иноческую общину и организовать благолепное богослужение с настоящим монашеским пением. Когда же церковь была окончена, строители долго не могли прийти к единому мнению по поводу ее посвящения. Один из братьев предлагал освятить храм в честь Афанасия Афонского, а другой — в честь Божией Матери. Были и другие предложения с обеих сторон, но найти общего языка братьям так и не удалось. (К сожалению, это часто случается даже с сознательно верующими людьми и указывает на глубокую поврежденность наших душ грехом гордыни). И все же выход был найден:

— Знаете, братья, что сделаем? — сказал один из них. — Изготовим большую доску для будущей храмовой иконы, поставим ее в церковь и будем молиться, чтобы Господь Сам указал — в честь кого освящать наш храм. Быть может, Он явит какое-нибудь чудо...

Как решили, так и сделали. Изготовили доску высотой примерно в метр и шириной — сантиметров семьдесят для иконы, на которой будет со временем изображен тот святой, в честь которого, если Бог откроет Свою волю, они назовут церковь. Итак, эту доску оставили в храме…

Как и все афонские монахи, молились братья ночами. Однажды яркий свет внезапно разогнал вязкую ночную тьму в чаще леса вокруг церкви, осветив поляну и деревья вокруг нее. Оба брата заметили этот свет из окон своих келий — и ужаснулись:

— Пожар! Горит наша церковь! Кто-то ее поджег! — И… бегом к поляне. Действительно, ярким светом пылали окна, но ни дыма, ни языков пламени не было видно.

Бегство из Палестины

В это время далеко на юге опустилась над Палестиной тревожная ночь. Где-то за стенами монастыря святого Георгия, среди голых каменистых холмов, отвратительно выл шакал. Перед ночной службой настоятель прилег немного отдохнуть. Стоило только закрыть глаза, и он словно провалился куда-то во мрак. Но вот сквозь сон чувствует игумен, как свет проникает через закрытые веки. «Неужели проспал?» Он открывает глаза и вскакивает с жесткого ложа. В келье — яркий свет. Перед ним стоит неизвестный в воинском облачении. Медленно до игумена начинает доходить, что это великомученик Георгий — небесный покровитель монастыря.

— Быстрее собирай всех монахов, — говорит Георгий, — берите святыни, а также все необходимое, что сможете унести, и спешите на пристань. Днем из Иоппии (Яффы) уходит корабль, не медля садитесь на него и плывите в Элладу, на Святую Афон­скую Гору. Если опоздаете — придут разбойники, разграбят и сожгут монастырь, а всех вас убьют.

Георгий исчез, а игумен, весь в поту, открыл глаза и сел на своем ложе в темной келье, освещаемой слабым огоньком лампады у иконы Спасителя. Что это было? Бесовское наваждение или Божие предупреждение? За окном раздался знакомый стук деревянного била, призывающего монахов на молитву. Когда вся монастырская братия собралась в притворе, игумен поведал о своем сне и волнении, которое осталось после него. Однако никто из братии не решился ответить на вопрос: от Бога ли было это видение, или от искусителя.

Вдруг из глубины церкви раздался испуганный крик экклесиарха, который по обычаю зажигал лампады перед образами на иконостасе. Покинув притвор, все бросились в церковь и с изумлением увидели, что находившаяся в местном ряду 22 иконостаса главная храмовая икона Георгия Победоносца исчезла. Но самое поразительное заключалось в том, что исчезло только само изображение, состоящее из красочного слоя и грунтованной матерчатой паволоки, наклеенной на доску. Сама же доска так и осталась стоять в иконостасе чистой, словно была только что приготовлена для письма. Только теперь все поняли, что видение настоятеля было истинным. Небесный покровитель монастыря видимым образом как бы убеждал братию поторопиться, забрав чудесным образом свою икону из обреченного монастыря.

Городок Лидда находится всего лишь в 30 километрах от Средиземноморского побережья. Здесь родился святой великомученик Георгий, здесь же он был и похоронен в пещерном склепе, над которым теперь высится церковь. В ней хранятся частица его мощей и оковы с железным ошейником. Ими мученика приковывали к стене на ночь после очередной пытки. Как мне рассказывал когда-то греческий священник из этой церкви, многие верующие, особенно одержимые нечистыми духами, исцелялись на его глазах, надев на шею стальной ошейник святого Георгия.

Монастырь, носящий имя великомученика, был расположен недалеко от Лидды в каменистой пустыне, ближе к побережью, поэтому монахи, взяв только богослужебные принадлежности, книги и самое необходимое, добрались до пристани в Иоппии раньше полудня. Здесь, покачиваясь у причала, готовился к отплытию корабль. Он словно ожидал бегущую к нему толпу монахов. Как только последний из них взошел на палубу, капитан дал знак, и на реях взвились белые паруса. Соленый утренний бриз погнал корабль от берега на север, в Грецию.

Чудесное обретение

Оба брата выскочили из своих келий во влажную ночную тьму и бросились к поляне, освещенной горящей церковью. Запыхавшись, вбежали на паперть. Но запаха дыма не чувствовалось и здесь. Лишь из-под двери пробивалась тонкая полоска света. Заскрипели новые петли, и... пораженные увиденным, братья застыли у входа. Яркий золотистый свет исходил от иконы. На пустой деревянной доске, приготовленной ими для храмового образа, появилось поясное изображение Георгия Победоносца.

Долго не могли они прийти в себя от радости. Благословение Божие было ясным и осязаемым. Церковь будет названа и освящена в честь Георгия Победоносца. Так указал Сам Господь.

Прошла неделя. Было раннее утро, на стеклах в узких окнах купола заиграли первые лучи восходящего солнца. Один из братьев, воздев руки у престола, негромко и в то же время торжественно возгласил:

— Слава Тебе, показавшему нам свет!

Другой, стоя на клиросе, запел:

— Слава в вышних Богу...

Утреня подходила к концу. Еще не смолкла последняя ектения, как чуткое ухо певца уловило какой-то шум на тропе, поднимавшейся от моря к храму. А когда служащий брат вышел на отпуст, отворилась дверь и в церковь один за другим вошло множество иноков. Они чинно стали прикладываться к иконам, но вдруг между ними возникло какое-то замешательство. И тут из толпы раздался удивленный возглас:

— Смотрите! Это же наша икона!!! Это наш Георгий!!!

Все обратились направо, туда, где находилась новоявленная икона великомученика Георгия. Гости, как завороженные, молча взирали на чудесно обретенный храмовый образ.

— Откуда вы? — спросили их три изумленных брата-болгарина.

— Мы приехали из Палестины, из монастыря Святого Георгия. Бог открыл нам через явление нашего Небесного покровителя, что монастырь будет разрушен разбойниками и мы должны его покинуть. Сам Святой Георгий обещал указать нам место на Афонской Горе, где мы сможем поселиться всем братством. Его икона, находившаяся прежде в иконостасе нашего соборного храма, исчезла. Осталась от нее только пустая доска… Когда, наконец, мы добрались до Святой Афонской Горы и стали искать себе пристанища, то, поднявшись от моря вверх по ручью, нашли это достаточно ровное и пустынное место, храм, а в лесу всего лишь три одиноких кельи. Увидев теперь в вашей церкви исчезнувший из Палестины образ своего Небесного покровителя, мы поняли, что он сам незримо привел нас сюда. В том, что образ св. Георгия чудесным образом, как на крыльях, перелетел через море на Афон и приклеился к вашей доске, мы видим волю Божию, и если вы примете нас, поселимся здесь.

Сомнений не оставалось! То, о чем мечтали трое братьев, совершилось самым необычным образом, и притом в самый короткий срок. Теперь у них был монастырь с опытным игуменом во главе и всем церковным клиром: иеромонахами, экклесиархами, чтецами и певцами. Так возник Георгиевский монастырь, получивший на Афоне имя Зограф, что значит художник, иконописец. Это название отразило в себе память о чудесно появившемся на пустой иконной доске замечательном образе святого великомученика Георгия Победоносца.

Вразумление архиерея

Прекрасно сохранившаяся до нашего времени икона Георгия Победоносца в монастыре Зограф вскоре стала известна не только всему Афону, но и всей Греции. От нее истекало такое большое количество исцелений и чудотворений, что один греческий архиерей, прослышав об этом, начал сомневаться в истинности происходящего.

— Ну, уж ладно, слыхал я и про чудотворные иконы, и про всяческие исцеления, но не в таком же количестве! Нет, здесь явно скрывается ложь, это всё монахи придумывают! Чудеса чудесами, но не такие же сверхъестественные! Более скромными должны быть чудеса. Монахи преувеличивают или придумывают их для того, чтобы привлечь в монастырь побольше паломников. Хитрят они, конечно, из корыстных соображений, надеясь направить денежную реку в свой монастырь. Поеду в Зограф — и покажу им, как народ обманывать!

С почтением принимают в Зографе прибывшего архиерея. Но он уже заранее настроен против этого монастыря и его насельников. Не верит он в чудотворность иконы Георгия Победоносца, в то, что столько чудес истекает от нее и столько бед человеческих врачует своим предстательством пред Богом святой великомученик Георгий. Он входит в храм и небрежно спрашивает:

— Ну, где там у вас эта икона... чудотворная? Покажите-ка мне ее.

— Вот, владыко, посмотрите — это наша главная святыня: чудесным образом перенесенная сюда из Палестины икона св. Георгия Победоносца.

Архиерей смотрит и со смешком говорит:

— Вот эта, что ли?! Чудотворная?!

И пальцем тычет прямо в лик святого. Когда же он попытался отнять палец от иконы, оказалось, что палец прилип. Архиерей его тянет и дергает — а палец не отнимается. Придя в себя, он начинает с плачем молиться, а сам все тянет палец: боль ужасная, но икона палец не отдает! Стали тогда служить молебны с акафистом великомученику Георгию. Архиерей поет, молится и плачет, просит прощения за свое неверие. И день, и ночь — несколько суток висит он перед иконой на вытянутой руке, на своем прилипшем пальце, умоляет отпустить его. Но, видимо, так велико было неверие этого архиерея, что решил наказать его святой Георгий и ради вразумления самого архиерея, и ради наставления всем прочим.

Что делать?! Принесли тогда скальпель и отрезали подушечку указательного пальца. Так до сего дня этот засохший кусок архиерейского пальца и находится на иконе, справа, у самой ноздри великомученика. Довелось и мне созерцать его своими глазами. Удивительное это зрелище! Представьте себе какую-нибудь поверхность, покрытую толстым слоем клея «Момент». Если прикоснуться к чуть подсохшему клею пальцем, а затем потянуть палец вверх, вслед за ним потянется и прилипший к нему клей, образуя как бы маленький конус вулкана. Но ведь каждому понятно, что левкас и красочный слой на иконе — это совершенно сухая, твердая, можно сказать, окаменевшая, поверхность. Ее возраст, прежде чем архиерейский палец дерзновенно к ней прикоснулся, составлял к тому времени не менее 7 веков... И вдруг я вижу, что этот окаменевший красочный слой с левкасом приподнялся, словно на какой-то момент он сделался липким, как клей, оттянутый пальцем архиерея на сантиметр от поверхности доски — да так и остался застывшим вместе с засохшим куском мяса... По всем законам физики такого быть не могло. Но это было. И мы созерцали застывшее чудо своими глазами: отрезанный край пальца, влипший в поверхность краски.

Глава 28 .

ИЗ КОНСТАМОНИТУ В ВАТОПЕД

Ранним утром, едва успел растаять предрассветный туман, мы вышли из надвратной башни монастыря Констамониту. Тропа вела нас вверх — к бездонному голубому небу, которое начиналось прямо за оливковой рощей. Пробившись сквозь густое сито листвы, всю рощу насквозь тонкими иглами пронизывали лучи восходящего солнца. Прозрачные росинки, рассыпанные по серебристой поверхности оливковых листьев, падая за воротник, заставляли нас время от времени вздрагивать. Прохладный воздух, насыщенный голубым светом, был настолько чист и ясен, что каждый полевой цветок у дороги, каждая ветка дерева и даже тонкие стебельки трав создавали свой особый, очень четкий и неповторимый графический рисунок, который, вплетаясь в общую картину, продолжал тем не менее жить своей самостоятельной жизнью.

Мы поднимались по узкой тропе вдоль ущелья все выше и выше к перевалу, а когда, наконец, решили перевести дух — все трое, не сговариваясь, обернулись, чтобы последним взглядом запечатлеть в памяти оставленные внизу красные черепичные крыши, высокие тонкие трубы и купола приютившего нас этой ночью монастыря. Хорошо запомнилось ощущение легкости, почти полета в прозрачном воздухе над утопающим в зелени афонским ущельем. Уже в Москве это впечатление облеклось у отца дьякона в поэтическую форму. Вскоре по приезде он прислал мне небольшое стихотворение с посвящением.

Покидая обитель Констамониту

Жизнь начинается с новой страницы,
Светлой, как утро. И странники-птицы
Взмывают над крышами из черепицы.
К ветрам и утесам, над пиками башен,
К вершинам Афона — надмирного мира,
Вкушая от яств пренебесного пира —
Свободы и счастья невидимых брашен.

«Черное дело»

Но вот, наконец, тропа вынырнула из чащи леса, и мы оказались на достаточно большом оголенном участке, врезавшемся в склон ущелья. Вся поверхность его, казалось, была изранена, словно эту площадку в ярости топтали ноги или копыта каких-то гигантов. И хотя рытвины уже успели слегка затянуться молодой травой, тягостное впечатление от этого не уменьшалось. Все трое остановились в полном недоумении. Перед нами возвышался достаточно высокий холм обнаженной земли в виде конуса диаметром не менее 10 метров. По всей поверхности этого странного кургана пробивались из-под земли струйки голубоватого дыма. Необъяснимое явление! От подножия и до макушки конус дымился! Неподалеку бежевый мул, навьюченный мешками из белых капроновых нитей, лениво жевал траву. Он и ухом не повел, когда Антон подошел к нему, чтобы заглянуть в мешок. Рядом с мулом, между голыми стволами уцелевших деревьев был натянут брезентовый полог. Под ним — грубо сколоченный длинный стол и две скамьи из досок. Вокруг валялось множество консервных банок, окурков и рваных целлофановых пакетов. От божественной гармонии не осталось и следа. Во всем царили хаос и мерзость варварского вторжения в природу человека с обезображенной душой.

Я тоже заглянул в мешки, переброшенные через седло мула. Они были плотно набиты полутораметровыми обрубками стволов молодых деревьев, превратившихся в уголь, но не утративших своей первоначальной формы. Теперь все стало понятно: это угольщики жгли в конусах молодые деревья, присыпанные сверху землей, чтобы огонь не разгорался слишком сильно. Он должен был лишь понемногу тлеть под слоем земли, превращая деревья в древесные угли. Обойдя дымящуюся земляную пирамиду, мы обнаружили за ней другой такой же, но еще не засыпанный конус. Он состоял из одинаково нарубленных, очень аккурат­но сложенных по радиусу тонких стволов ( см . фото 11 на вкладке ).

Оторвавшись от созерцания этих фантастических сооружений, мы подняли взоры вверх. Весь западный склон ущелья представлял собой ужасное зрелище. От прежде густого леса здесь остались лишь низкие пеньки. Даже без глубоких познаний в геоморфологии нетрудно было понять — какую страшную опасность, какой непоправимый вред может принести такая варварская порубка леса на крутом склоне горы. Всё, что мы увидели, походило на настоящее вредительство. Было ясно, что эрозия склонов, не сдерживаемая более корнями деревьев, пойдет теперь с такой быстротой, что вскоре их ровная и когда-то зеленая поверхность превратится в безжизненный лунный ландшафт, прорезанный глубокими каньонами. Сверху послышались голоса людей и шум падающих деревьев — это мирские рабочие продолжали свое черное угольное дело.

В кромешной тьме

Миновав делянку, мы поспешили вверх по тропе и вскоре вновь очутились среди деревьев и густой травы. Стоило подняться еще немного, как нас окутал серебристый влажный туман. На вершине поросшего лесом центрального хребта мы попали в густые облака и заблудились. Когда преодолели перевал, тропа запуталась в высокой траве и куда-то исчезла. Пришлось без дороги, наугад, спускаться по заросшим горным склонам в густом молочном тумане. Вместо расчетных трех часов мы продирались сквозь заросли колючих кустарников в три раза дольше. Из облаков сыпал назойливый мелкий дождь. Видимости почти никакой. Ноги скользили и путались в длинных, словно конская грива, мокрых космах прошлогодней травы. Двигались медленно, почти на ощупь, и все, конечно, промокли до нитки, раздвигая локтями кусты, с которых градом сыпались на нас крупные капли дождя. Разбухшая кожа туристических ботинок превратилась в мягкую тягучую резину. При каждом шаге в них хлюпала вода, шерстяные носки — хоть выжимай.

Наконец мы спустились к абсолютно безлюдной горной дороге, достаточно широкой, чтобы по ней мог проехать автомобиль. Она долго петляла высоко над морем вокруг каждого бокового отрога хребта, то немного спускаясь вниз, то вновь поднимаясь. Казалось — вон за тем поворотом должен уже появиться монастырь, но там — очередная глубокая промоина, которую снова надо обходить, за ней — следующая, и так без счета...

Очень быстро и почти незаметно опустилась ранняя весенняя ночь, лишь на мгновение осветив розовой полоской заката морской горизонт. Последний луч солнца длинной школьной указкой ткнулся в лиловые камни круто сбегающей вниз узкой тропы. Вспыхнул и погас. Но этого краткого указания оказалось достаточно. Покинув дорогу, мы начали осторожный спуск по указанному солнечным лучом каменному желобу, который исчезал в тоннеле из густо сплетенных ветвей вечнозеленых кустарников. Тьма наступила такая, что, как говорится, «хоть глаз выколи». Благо, у нас с собой — электрический фонарь. Где-то внизу, наконец, сквозь сосны тускло замерцали керосиновыми лампами желтые окна Ватопеда. Но… когда мы подошли к надвратной башне, было далеко за полночь. Тяжелые ворота, одетые в металлические доспехи, были уже заперты. При мысли, что ночевать придется под стеной монастыря, стало как-то тоскливо. Луч фонаря высветил пар, поднимающийся от мокрой одежды. Становилось все холоднее…

Мы были уже знакомы с жестким афонским правилом: наступила полночь — ворота на замок. А полночь здесь наступает по византийскому времени — в момент, когда заходит солнце. Взглянули на часы. Шел уже третий час ночи. Как и следовало ожидать, крепкие ворота, обшитые полосами железа, закрылись ровно в двенадцать. Били мы в них, колотили, стучали… Изнутри — ни звука. Лишь где-то внизу, за монастырем, шумят во тьме море и прибрежные сосны. Видимо, придется все-таки ночевать под стеной. « Что же нам делать? Господи, вразуми! » — молился каждый из нас.

А дождь продолжает моросить с занудным упрямством. И тьма вокруг — кромешная, не видно ни зги. Но главное, — не знаем, куда теперь идти. На подходе к монастырю мы с отцом дьяконом побежали вперед, надеясь успеть нырнуть в ворота, чтобы попросить не закрывать их до прихода отставшего Антона. Не успели…

Вдруг в стороне вспыхнул и погас язычок пламени. Похоже, Господь нас услышал! Почти бегом мы помчались в том направлении и наткнулись на дом, но… без единого огонька. Может быть, это чиркнул спичкой монастырский рабочий, поднимаясь по наружной лестнице на второй этаж? Мы с трудом разглядели его уже на верхней площадке и обрадовались, как родному. Но вот беда — по-английски он не понимал ни слова. Правда, когда услышал про «телефон», закивал головой. Слава Богу, хоть это понял! — обрадовались мы, но, как оказалось, рано. Активно жестикулируя и разводя руками, грек объяснил: « Телефона нет, идите в полицию » . Мы удивились: надо же, и полиция здесь есть! В нашем положении это было очень приятное известие: значит, какая-то связь будет. Указывая направление, рабочий неопределенно ткнул рукой куда-то в темноту. Да-а-а... двигаться придется буквально на ощупь, как в поговорке: «иди туда, не знаю куда». Но Матерь Божия и тут не оставила нас.

Игумения Святой Горы

Тем из христиан, которые встают и ложатся, трудятся и молятся, молчат и разговаривают, идут или едят, непрестанно помня о Боге и о цели своего пребывания на земле, Создатель Сам постоянно открывает Свое присутствие. Оно чувствуется еже­дневно и ежечасно, отчетливо просматриваясь сквозь связанную чудесным образом цепь больших и малых событий. Они чередуются с такой удивительной целесообразностью, что внима­тель­ный человек ясно видит в их необыкновенно мудрой взаимосвязи очевидное действие промысла Божия. И тогда он глубоко осознает и особенно остро чувствует, насколько бережно и с какой любовью ведет его по жизни Создатель, подсказывая, направляя, а при необходимости — тоже с любовью — наказывая, потому что именно через Божии наказа­ния нередко приобретается духовная мудрость. Вот почему у людей, живущих в постоянном Богообщении или, проще сказать, — в постоянном памятовании о Боге, не так часто возникает необходимость искать волю Божию где-то на стороне, вопрошая о ней других.

В соединении не ожидаемых нами, но каким-то чудом сцепляющихся в единую цепь событий мы постоянно видели нечто подобное, еще только приближаясь к «Уделу Божией Матери». И все же, оказавшись на Святой Горе, мы были буквально поражены тем, что с нами происходило здесь. Все это время нас не покидало такое чувство, будто мы находимся под непрестанным наблюде­нием, или, точнее, — в невидимых духовных объятиях любящей матери. Помощь, которую незамедлительно подавала нам Игумения Афонская по слабым нашим молитвам во всех трудных обстоя­тель­ствах, показывала: мы не брошены на произвол судьбы, мы здесь не одни. В эти моменты становилось особенно ясно — Кто здесь истинный хозяин и Чьим уделом является Афон. Так было и в тот раз, когда в наступающих сумерках мы спешили из Григориата в монастырь Симона-Петра и, как всегда, опаздывали. Неожиданно тропа, как змеиный язык, разделилась надвое. Одна ее половина уходила наверх, а другая спускалась вниз. Куда идти дальше — было совершенно непонятно. Не раз мы уже убеждались, что если тропинка поднимается вверх, это вовсе не значит, что по ней мы действительно поднимемся на гору. За ближайшим поворотом, лукаво извернув­шись, она запросто может спуститься к самому морю, и наоборот. Вот и стояли мы у развилки в полном недоумении, беспомощно взывая: « Владычице, помози, заблу­­ди­лись! » До закрытия монастырских ворот времени осталось меньше часу, и промедле­ние для нас не предвещало ничего, кроме ночевки на холодных камнях. Вдруг, как бы ниоткуда (во всяком случае, никто из нас не заметил его приближения), перед нами возник монах с необыкновенно красивым, если не сказать — ангельским, лицом и неожиданно произнес по-русски:

— Вам туда!

На обсуждение и расспросы времени не оставалось. Молча мы бросились в указанном направлении. А когда через несколько шагов одумались и обернулись назад, никого на тропе уже не было. Монах исчез, словно сквозь землю провалился. Да и был ли этот необыкновенный монах человеком? Думать некогда. Бежим, спотыкаясь, по узкой тропе. Быстро темнеет. Вдруг, снова — развилка. Что делать, куда идти теперь? Вот-вот закроются на ночь тяжелые монастырские ворота. И вновь — маленькое чудо: сверху, по боковой тропинке, почти бегом спускается по камням какой-то грек в кожаной куртке. Он указывает нужное направление и исчезает в сумерках. Но нам опять некогда думать об этом. И хотя монастырь виден наверху, высоко над нами, мы послушно бежим по указанной тропе вниз. Вскоре она, однако, поворачивает наверх и быстро выводит нас к самому монастырю. Запыхавшись, но не снижая скорости, мы влетаем внутрь и слышим, как с глухим стуком привратник закрывает за нами ворота. Только немного отдышавшись, мы вдруг понимаем, что в том месте, где нам повстречался грек, нет никакого жилья, а в наступившей тьме добраться по горам до любого другого монастыря абсолютно невозможно…

Почти все наши опоздания объяснялись тем, что нам хотелось увидеть и узнать об Афоне как можно больше, а потому мы очень активно передвигались, не всегда правильно рассчитывая время. В самом конце февраля, когда по местным понятиям стояла еще зима и температура ночами опускалась до трех градусов тепла, а иногда и ниже, мы оказались перед закрытыми вратами монастыря Кутлумуш, недалеко от Кареи. Уже стемнело, и у нас не осталось никакой надежды переночевать где-нибудь под крышей. Стучать было бесполезно — через такие массивные ворота нас никто не слышал. Все монахи уже легли отдыхать перед ночной службой. Кто нам откроет? Обреченно прошли мы несколько шагов и свернули за угол, прячась от холодного ветра с моря. Под высокой монастырской стеной тщетно пыта­лись мы решить: что же нам делать в совершенно, казалось бы, безвыходном положе­нии. Ничего путного, как назло, никому из нас в голову не приходило. Неожиданно откуда-то сверху на кусты упала узкая полоска желтоватого света. С удивлением мы подняли головы вверх. Из узкого окна-бойницы, совершенно незаметного снизу, раздался голос:

— Вы русские, что ли? Откуда?.. Из Москвы? Подождите у ворот, сейчас попрошу, чтобы открыли.

Голос с небольшим грузинским акцентом звучал по-русски. От радости мы чуть не подпрыгнули. Такой удачи никто не мог и ожидать. Сколько в ней сплелось «случайностей»! По лестнице с окошком в монастырской стене ходили очень редко. И надо же было так случиться, что именно в ту минуту, когда мы завернули за угол, по ней с керосиновой лампой в руке поднимался наемный рабочий. «Случайно» этим рабочим оказался понтийский грек из Грузии, который услышал и понял русскую речь. Он усадил нас за стол под старыми сводами из красного кирпича, принес большое глиняное блюдо с овощами и зеленью, нарезал вкусного белого хлеба грубого помола, а затем разлил по кружкам красного вина из почерневшего от старости керамического кувшина. Тут нам показалось, что мы оказались в Грузии с ее прежним радушием и гостеприимством. Но самым невероятным совпадением было то, что этот парень оказался братом нашей нежданной помощницы из Фессалоников — Нины! Невольно подумаешь: не слишком ли много «случайных совпадений»?

Вспоминая о том, что всё это происходило с нами едва ли не ежедневно в течение всего нашего паломничества по Святой Горе, мы просто были вынуждены сделать вывод, что здесь, на Афоне, ничего не совершается случайно. И в те моменты, когда более всего нужна помощь, посылается именно тот человек, который может ее оказать. Ну, а Кто посылает эту помощь — догадаться не трудно.

Глава 29 .

В СТЕНАХ ВАТОПЕДА

Т ак было и в этот раз. Вновь мы ощутили невидимую помощь Святогорской Игуменьи, когда неожиданно встреченный нами грек-рабочий отправил нас в совершенно неопределенном направлении. Пошли-то мы, можно сказать, наобум, в темноту. И — о чудо! — вышли прямо на полицейский домик! Громко скрипнула входная дверь… Неожиданно увидев перед собой двух мокрых бородачей, полицейские, похоже, не на шутку перепугались. Они никак не ожидали, что холодной дождливой ночью, когда не видно даже своей вытянутой руки, их может кто-нибудь побеспокоить. Лица их вытянулись от неожиданности, а глаза сделались совсем круглыми. Молча они смотрели на нас с таким ужасом, словно видели привидение. Взгляд одного из них вдруг метнулся к столу, на котором лежал ремень с кобурой, но отец дьякон предупредил это движение и спокойным голосом обратился к нему по-английски:

— Не могли бы вы позвонить в монастырь и попросить открыть нам ворота. Мы — паломники из России. Заблудились в горах. Помогите нам.

Облегченно выдохнув, полицейские заулыбались, а заметив, что мы насквозь промокли, любезно предложили нам выпить по чашечке кофе. Пока один из них варил кофе на какой-то спиртовке, другой вел по телефону переговоры с монастырем… А в это время отставший от нас Антон брел еще где-то по темной тропе среди кустарников и каких-то вьющихся растений. Мы, конечно, начали уже волноваться за него. А вдруг он заблудится в темноте и уйдет совсем по другой дороге неизвестно куда! Заранее решили: как только откроют ворота, оставим вещи — и один из нас отправится с фонарем встречать его.

И вот мы подходим к только что открытым по нашей просьбе воротам и видим: Антон уже ждет нас там и широко улыбается. Царица Небесная вывела его прямо к надвратной башне монастыря. Действительно, это воспринималось как чудо, потому что найти монастырь было практически невозможно, а вот заблудиться в темноте не составляло никакого труда. Представьте же теперь изумление Антона, когда он подходил к башне, прекрасно понимая, что ворота должны быть обязательно закрыты. И вдруг на его глазах они… стали открываться! Воспринималось это как нечто невероятное, как настоящее чудо! Правда, это второе чудо мы устроили с помощью телефонного звонка. И все же во всем нашем ночном приключении ясно ощущалась помощь Пречистой Владычицы!

Когда мы вошли под арку, оказалось, что в громадной башне — невероятно длинный проход, а в конце — еще одни ворота. И, конечно, можно было бы стучать в них до скончания века… ну, до утра — уж точно. Без телефонного звонка мы бы в монастырь, безусловно, не попали.

Надо сказать, что такой жесткий распорядок в афонских монастырях вовсе не случаен. Монахам надо хотя бы 2–3 часа отдохнуть перед службой, ведь они молятся всю ночь напролет, а после окончания службы и краткого отдыха идут на послушания. Мы же (нам было очень стыдно) пришли в третьем часу ночи будить монастырь…

По законам братской любви

Но вы бы видели, с какой любовью нас приняли! Ни малейшего намека на то, что мы не ко времени. Казалось бы, по-человечески, реакция должна была быть такой: «Мы вас, конечно, примем, куда денешься?! Но как же вы некстати!.. Сейчас этим полуночным паломникам надо еду разогреть, накрыть на стол, накормить. И это — в то время, когда можно было бы спокойно помолиться у себя в келье и лечь отдыхать...»

Ничего подобного! С какой улыбкой, с какой добротой встречал нас гостинник! Да-да! Он встречал нас так, будто никаких иных забот у него больше не было, — только нас накормить и разместить, а потом — отдыхай в свое удовольствие. Как же велико было наше удивление, когда наутро мы увидели его в алтаре и поняли, что он был чередным служащим иеромонахом, а значит, до нашего прихода отслужил уже вечерню с повечерием и после того, как нас устроил, должен был еще готовиться к служению литургии. Почти всю ночь он возился с нами, чтобы удобно разместить, накормить и обсушить с дороги, ведь мы пришли совершенно мокрыми. Ясно, что этой ночью спать ему не пришлось. Такое проявление братской любви «сразило нас наповал».

Заранее, пока мы ели, нам в келье растопили чугунную печку, чтобы можно было развесить и просушить насквозь промокшие вещи. На кроватях нас ждали белоснежные простыни, на подушках — чистые полотенца, и пара тапочек под кроватью. Но в еще большее изумление мы пришли, когда узнали, что гостеприимный монах — гостинник афонского греческого монастыря — природный француз! Поистине « Бог нелицеприятен , но во всяком народе боящийся Его и поступающий по правде приятен Ему » ( Деян . 10 , 34–35 ). Кроме него, среди братии Ватопеда, как выяснилось, были и другие европейцы — бывшие католики и протестанты.

Несколько поленьев, брошенных в чугунную печку, раскалили изогнутую железную трубу, которая выходила в маленькое оконце под самой крышей. Наша келья в древней неприступной монастырской стене, ветер и дождь за окном, шум волн, опрокидывающихся на невидимый во тьме берег, желтый свет керосиновой лампы и охапка сучьев у печки — все это невольно переносило нас в другое время и другое пространство. Казалось, что времени уже нет, наверное, оно остановилось, и неизвестно, какой теперь век за окном… Как смогли, мы развесили у печки сырую одежду и мгновенно уснули.

Святыни Афона

Из-за дождя в Ватопеде пришлось задержаться на целых два дня, хотя перед отъездом мы хотели успеть побывать еще и в сербском монастыре Хиландар, а может быть, и в Эсфигмене. Но, как всегда, невидимая рука в который уже раз меняла все наши планы — и слава Богу! Мы это поняли по приезде на Афон довольно скоро. Строить здесь какие-либо планы совершенно бесполезно! Еще только собираясь отправиться в Грецию, мы тоже выработали свой план, и я даже нарисовал, на основе карты полуострова, схему со стрелка­ми и номерами, означающими очередность посещения монастырей. Однако уже через неделю стало очевидно: все эти труды были тщетны. Никаких планов, никаких схем! Игумения Афонская всё устраивает Сама, причем совершенно иначе, чем планирует человек, но главное, — намного лучше, чем он мог себе это представить. На Афоне, если кто-либо хочет что-то предпринять, он должен только молиться: « Матерь Божия, устрой всё так, как Ты Сама сочтешь нужным и полезным ». И Пречистая непременно покажет: что нужно делать и в какой последовательности. Вот почему и на сей раз мы доверчиво подчинились изменившимся обстоятельствам, нимало не переживая из-за вызванной дождем неожиданной перемены наших планов.

Эти два дня мы провели в Ватопеде не зря: здесь семь чудотворных икон (например, «Всецарица»), ковчег с главой святителя Иоанна Златоуста, на голых костях которой сохранилось, как живое, лишь его ухо, а кроме того, — часть невыразимо благоухающего пояса Богородицы, сплетенного Ее собственными руками 2000 лет тому назад. Он был сделан из некрашеной шерсти и первоначально не имел никаких украшений. Лишь после исцеления, полученного от него греческой царицей Зоей в Х веке, она сама благоговейно украсила скромный поясок Бого­матери тончайшей золотой вышивкой. Паломникам открывают удлиненный ларец, в котором находится 30-сантиметровый кусочек этого тонкого (шириной лишь в два сантиметра) пояска, и ни на что не похожее неземное благоухание заставляет их вздрогнуть от изумления. Этот запах уже не спутать ни с каким другим.

Другое, не меньшее потрясение испытывает едва ли не каждый, кто видит главу Великого Учителя Православной Церкви, Вселенского Патриарха и архиепископа града Константинополя Иоанна Златоуста. Ее вынесли для поклонения паломникам вместе с главами других святых и поставили ковчежцы с мощами на специальном столике в Благовещенском соборе. Мы уже привыкли за время своего паломничества по Афону видеть многие мощи разных святых. У некоторых, как, например, у Иоанна Русского, полностью сохранились кожные покровы. Его рука, хранящаяся в Пантелеимоновом монастыре, так же, как и правая рука Иоанна Крестителя из монастыря Дионисиат, удивляет всех своим нетлением. А ведь сколько веков прошло! Монах, который нам показывал мощи в русском монастыре, неожиданно взял мою руку и, сжав указательный и средний пальцы, надавил ими на кисть руки св. Иоанна Русского. Я почувствовал своими пальцами теплую, а не холодную, как у покойников (не раз я им вкладывал в руки «разрешительную молитву»), пружинистую плоть руки святого. Но в то же время не раз мы прикладывались к мощам великих святых, у которых мягкие ткани истлели и, таким образом, мощами считались только их кости, от которых многие больные паломники и раньше получали, и сейчас получают исцеления.

Глава Иоанна Златоуста хранится в серебряном ковчеге шарообразной формы, который дивно украшен сканными золотыми узорами и драгоценными камнями. Сверху, как и у многих подобных ковчегов, открывается маленькая овальная дверца, через которую видны кости черепа святого. По очереди мы приложились, с земными поклонами, к черепу святителя, а затем греческий монах, который вынес нам мощи, взял ковчег с главой в руки и открыл еще одну, боковую, дверцу. Ее мы сначала даже не заметили. И тут я испытал одно из самых больших потрясений в моей жизни. Сам не знаю, почему это зрелище произвело на меня столь сильное впечатление, но я внезапно почувствовал такой сверхъестественный восторг и благоговение одновременно, что это состояние, пожалуй, можно было бы назвать даже экстатическим. Благодать Божия сильнейшей волной радостного удивления всколых­нула всю мою душу в тот самый момент, когда я увидел в боковом окошке совершенно нетленное ухо Иоанна Златоуста. Оно непонятным образом держалось на голых костях черепа, причем, кроме этого уха, на главе святителя не осталось ни одного фрагмента кожного покрова. Ощущение было таким сильным, что я, как мне показалось, вот-вот захлебнусь волной этого восторга. Но почему же нетлен­ным сохранилось только одно ухо? Возможно, ответ на этот вопрос заклю­чен в житии святителя. Однажды его келейник, Прокл, увидел в кабинете Патриарха через дверную щель неизвестного благообразного старца, который, стоя за спиной Златоуста, что-то говорил ему на ухо. Так повторялось несколько ночей подряд. Святитель в то время работал над толкованием посла­ний апостола Павла. Однако по временам Златоуста смущала мысль: угоден ли Богу его труд? Правильно ли он понимает смысл некоторых не вполне ясных для большинства людей мест апостольских писаний? Когда же Прокл уже не мог больше удерживать своего любопытства, он решился спросить Патриарха — кто же он, этот почтенный старец, непонятным образом проникающий в кабинет святителя и так же таинственно исчезающий? Златоуст с удивле­нием ответил, что ночами, когда он работал над рукописью, к нему никто не входил. Присмотревшись к иконе, висевшей над столом Патриарха, Прокл отметил удивительное сходство между ликом, изображенным на иконе, и таинственным старцем. Это была икона первоверховного апостола Павла. Иоанн Златоуст понял тогда, что явлением апостола Господь удостоверил богоугодность этого труда. Судя по всему, именно то самое ухо, к которому в видении неоднократно наклонялся апостол Павел, как бы подсказывая святителю — что он, апостол, имел в виду в том или другом месте своего послания, и сохранилось нетленным на голом черепе в подтверждение действительности древнего чуда.

Много святынь на Афоне. Мы прикладывались к нетленной стопе праведной Анны, матери пресвятой Богородицы, к которой обращаются бесплодные супруги с молитвой о рождении ребенка. Видели и результаты их молитв: множество фотографий новорожденных, которые привезли с собою в скит счастливые отцы, получившие здесь помощь в исцелении от бесплодия. С благоговейным страхом прикладывались мы к полутораметровой Иверской иконе Пресвятой Богоро­дицы. На Ее подбородке неровной «лепешкой» застыла корка побуревшей крови, много веков тому назад истекшей из раны от копья. Видна она очень отчетливо и ничем не отличается от толстой кровяной корки на ране любого человека. Созерцание этого чуда оставляет совершенно неизгладимое впечатление. Видели мы и нетленную стопу Андрея Первозванного, а затем и нетленную десницу Иоанна Предтечи — ту самую руку, которая касалась головы Спасителя мира, погружая Его в Иорданские воды.

Трудно и даже невозможно перечислить все афонские святыни, которые мы видели и к которым смогли приложиться за время нашего паломничества. Невозможно передать и чувство присутствия благодати Божией, изливающейся, словно из источника, от святых мощей и чудотворных икон. Но если вы подойдете к этим святыням как туристы — вы ничего не унесете с собой и ничего не почувствуете. Посмотрите на них и поохаете: « Какой изящный ковчег у мощей! Взгляните, как чудесно написана эта икона! Неужели 8-й век? Ах-ах, какая сохранность! » Но через несколько дней вы обо всём этом забудете и уедете с Афона такими же, какими сюда приехали. Если же вы действительно хотите понять: что такое на самом деле чудотворная икона — тогда начните перед ней молиться. Молитесь просто, без словесных хитросплетений и всякой риторики, своими словами. Молитесь о том, о чем у вас болит сердце: об избавлении от греховных привычек, с которыми вы не можете справиться сами, о вразумлении в сложных обстоятельствах, о защите от злобы враждебных к вам людей, о помощи родным и близким, об исцелении болезней и обо всем том, что подскажет сердце и ваша совесть. Молитесь, как хотите! Только молитесь! И тогда вы поймете — что значит чудотворная икона . Это невозможно описать словами — это надо почувствовать. Тот духовный орган, которым душа человека чувствует благодать, даст вам знать о ее присутствии. Божественная сила, изливаясь через святыню и пронизывая насквозь душу и тело, омоет вас подобно речным струям, из которых человек никогда не выходит прежним. После такого паломничества люди меняются и становятся хотя бы немного лучше.

Осужденная рука

Во внешнем притворе ( н а ртексе ) соборного храма, рядом с левым его приделом, посвященном св. Димитрию Солунскому, монах-англичанин, который нёс послушание экскурсо­вода, показал нам фреску с изображением иконы «Закланная». На щеке Богородицы хорошо было заметно отверстие от удара острым предметом. Выпавший при ударе кусо­­чек штукатурки оставил в стене довольно глубокую ямку. Рана изнутри белела известко­й, сильно выделяясь на фоне темных красок лика Пречистой. Вокруг раны была отчетливо видна запекшаяся кровь. Экскурсовод, облаченный в рясу и обычную афонскую камилавку, поведал нам о том, почему икона получила такое странное название — «За­кланная».

Это было в XIV веке. Жил в то время в Ватопедском монастыре иеродиакон, который нес послушание экклесиарха. Одна из его обязанностей — зажигать лампады перед иконами и убираться в храме. Нередко он задерживался в соборе и приходил в трапезную, когда все братья уже отобедали. Но однажды, когда он задержался чересчур сильно, трапезарь сурово сказал ему:

— Некогда нам с тобой возиться! Ты всегда опаздываешь на трапезу. Приходи, когда все приходят, вместе с братией.

Обиженный, экклесиарх вышел из трапезной голодным и направился в церковь. В притворе его взгляд упал на большую икону Богородицы, перед которой он всегда зажигал лампаду.

— Столько лет я служу тебе, — сказал с гневом монах, обращаясь к Богородице, — а Ты даже не помогла мне, когда, как собаку, меня выгнали из трапезной.

В ярости он схватил нож и всадил его прямо в изображение лика Пречистой. Тут же из отверстия в штукатурке хлынула потоком кровь. Пораженный ужасом, монах упал перед иконой и зарыдал в отчаянии. Он сразу же осознал — что натворил, но подняться с пола уже не смог. Его тело сковал паралич. Найдя экклесиарха плачущим перед иконой, братья хотели унести его в келью, но иеродиакон поведал им обо всем, что с ним произошло, и попросил оставить у иконы.

— Не уйду отсюда, — сказал расслабленный, — пока не получу прощения.

Его усадили в стасидию напротив окровавленной фрески, и три года он со слезами молился здесь, испрашивая прощения за свою дерзость и нетерпение. По прошествии трех лет Пречистая явилась во сне игумену Ватопедской обители и сказала, что экклесиарх прощен и что Она исцелит его от паралича, однако рука, нанесшая удар, будет осуждена до второго славного пришествия Христа Спасителя. Иеродиакон, действительно, исцелился и всю оставшуюся жизнь провел в страхе Божием, смирении и благоговении. Когда же через три года после смерти экклесиарха, по афонскому обычаю, откопали его останки, то все были поражены увиденным. От его истлевшего тела остались в могиле одни лишь белые кости, но правая рука, нанесшая удар ножом, сохранилась целой и черной, как уголь. Братья поняли, что исполнились слова Божией Матери, и взяли черную нетленную руку экклесиарха в память об этом удивительном наказании за его дерзость для вразумления молодым монахам. Эта черная рука до сих пор хранится в Ватопеде, хотя показывают ее теперь не всем. Причина тому — наши соотечественники. Как оказалось, многочисленные русские паломники, которые в конце XIX — начале ХХ веков часто посещали Ватопедский монас­тырь, тайком, когда не видели греки, отщипывали и отламывали кусочки ссохшихся тканей и костей от черной нетленной руки, считая ее святыми мощами. Когда же некоторых из паломников ловили за этим неблаговидным занятием и пытались им объяснить, что мощи — вовсе не святые, они, ничего не понимая по-гречески, только краснели и смущенно просили прощения за свой поступок. В результате рука имеет ныне весьма потрепанный вид. За это воровство, правда, один русский батюшка поплатился весьма жестоко. Решив заполучить частицу, как он полагал, мощей афонского подвижника (иначе зачем бы их выставили на обозрение в притворе?), священник, не найдя ничего острого, чем он мог бы отделить себе частицу, взял руку, да и откусил от нее фалангу. Конец его был трагичным. В тот же день бедняга скончался.

В соборе Ватопедского монастыря

Когда мы вошли в Благовещенский собор монастыря, на почетном месте, на аналое под резной сенью лежала хорошо известная нам по спискам икона «Всецарица». Ее изображения имеются теперь уже во многих московских храмах. Несмотря на то, что эта небольшая аналойная 23 икона была написана в XVII веке, сохранилась она на удивление хорошо и казалась только вчера написанной. Ватопедские монахи рассказали, что многие паломники из разных стран мира в настоящее время получают от этой иконы исцеления. И особенно часто — братья говорили об этом с особым удовольствием — сообщения об исцеленных от рака людях, молившихся о помощи перед «Всецарицей», приходят из России. Вероятно, они хотели тем самым подчеркнуть ту особую духовную связь между Афоном и Россией, которая, несмотря ни на какие испытания, сохранилась до сего дня.

В соборе вот-вот должна была начаться воскресная служба. Дивно пахло медовым воском и ладаном. На хоросе и в паникадиле благоухали толстые метровые свечи. Мрамор­ное пространство храма неслышно пересек экклесиарх в мантии с черным шестом в руках. Он подошел к местному ряду иконостаса и начал одну за другой зажигать лампады у икон. Без шеста с кованым крюком на конце сделать это невозможно, потому что лампады в греческих церквах висят значительно выше, чем в русских. Располагаются они непосредственно над иконой, вероятно, для того, чтобы не заслонять собою изображение. Но рукой, конечно, до них уже не дотянуться. Монах ловко поддел крюком кольцо, от которого расхо­дятся цепочки, удерживающие лампаду, снял ее с кронштейна и поставил шест с лампадой на пол. Затем, прижимая шест с висящей на уровне груди лампадой к правому боку локтем, экклесиарх двумя руками очистил от нагара фитиль, долил оливкового масла и снова повесил уже зажженную лампаду на крон­штейн. Его движения были так точны и красивы, что даже простое наблюдение за ними доставляло удовольствие и умиротворяло душу. С каждой зажженной лампадой в храме заметно прибавлялось света, поскольку язычки пламени в них были значительно больше, чем мы привыкли видеть в российских церквах. Различная величина пламени объяснялась разным устройством поплавков, а те, в свою очередь, отличались из-за разной вязкости масел, употребляемых для лампад. В Греции повсюду используется только натуральное оливковое масло. А для того чтобы фитиль хорошо его тянул, между огоньком и поверх­ностью масла расстояние должно быть минимальным, т. к. высокая вязкость натураль­ного масла не позволяет ему подниматься высоко вверх. Вот почему греческий фитиль, торчащий из дырочки в тонкой жестяной пластинке, просто плавает на поверхности масла, удерживаясь на ней кусочками пробки. Таким образом, огонек лампады и масло отделены друг от друга лишь тончайшей жестяной пластинкой. А для того чтобы фитилек хорошо держался и не проваливался вниз, он должен быть достаточно вы­двинут. Его-то высота и диктует высоту пламени. И всё это плавающее на поверхности масла устройство называется поплавком. Его название перешло и к нам, в Россию, хотя наши современные «поплавки» не плавают вовсе, а висят неподвижно на краях лампадного стаканчика. Единственное неудобство греческих поплавков — пожаро­опасность, т.к. огонь находится слишком близко от поверхности масла…

К началу службы приехал какой-то греческий архиерей и поразил нас необычным крестным знамением, которым сам себя осенял. Опуская руку ото лба вниз, архиерей касался не живота, а правой коленки, и лишь затем — правого и левого плеча. Для того чтобы дотянуться до колена, ему приходилось каждый раз немного сгибаться, но зато крест полу­чался почти в полный рост человека. Через несколько лет, в одной из переведенных с гречес­кого языка книг об афонских подвижниках, я встретил эпизод, в котором старец советовал духовному сыну-монаху креститься именно таким образом. Но не менее этого нас на Афоне не раз удивляла прямо противоположная привычка: некоторые монахи крестились очень небрежно, совершая перед лицом какое-то странное помахивание рукой, едва напоми­на­ющее крест. Однако мы в то же время отметили здесь очень смиренную манеру приветствовать кого бы то ни было. Все, начиная с игумена монастыря и включая простого послушника, стараются первыми просить благословения у любого встречного, говоря: «Эвлогитэ» (благословите). Встречным может оказаться и погонщик мулов, и мирской паломник, и наемный монастыр­ский рабочий, которые отвечают на это приветствие: «О Кириос» (Бог благословит), не зная, что перед ними игумен или иеромонах, поскольку те ничем не отличаются от всех остальных монахов. Иерей­ские кресты греки надевают только на службу, да и то лишь в самых торжественных случаях, а чаще всего служат без крестов.

Нас с отцом дьяконом, как гостей в священном сане (к гостям здесь — особое почтение), отвели к стасидиям на левом клиросе. Над инкрустированными турецкими клиросными столиками с горизонтальной крышкой зажгли тусклые масляные лампы под абажуром, раскрыли книги и после 9-го часа антифонно запели предначинательный 24 псалом.

Монашеский дух

В течение всего нашего достаточно длительного путешествия по Афону мы не пропустили ни одной ночной службы. Каждый вечер, останавливаясь на ночлег в очередном монастыре или в скиту, вместе со всей братией мы шли ночью на службу, а затем, немного отдохнув, вновь отправлялись в путь. И что удивительно — несмотря на краткий сон — мы не чувствовали усталости за все время нашего паломничества. И в этом тоже со всей очевидностью проявилась сверхъестественная помощь Преблагословенной Хранительницы Афона. Бывало, правда, что во время долгих праздничных всенощных бдений сознание пыталось куда-то уплывать, ведь с непривычки даже в стасидиях 10—12 часов вы­стоять непросто. Конечно, выручали высокие подлокотники, на которые можно было опереться, но нам из-за незнания языка было труднее, чем грекам. И все же во время общей молитвы монашеской братии, когда храм становится огромным сосудом, принимающим в себя струи Божественной благодати, совершенно неважно — монах ты или мирянин, русский или грек, молишься или дремлешь, стоя в своей стасидии, — благодатные струи пронизывают тебя насквозь. Здесь, пожалуй, можно вообще уснуть — и в то же время все-таки чувствовать, что находишься под этими благодатными струями. Они омывают душу, делают ее радостной, чистой и почти невесомой. И даже если под конец бдения трудновато бывало нам стоять, то по выходе из храма вместо усталости мы всегда чувствовали необыкновенную бодрость и как бы «заряжен­ность». После таких ночных служб все монахи на 2—3 часа идут отдыхать, а затем снова — труд на различных послушаниях до вечерней службы. Вот так каждую ночь, примерно с 10 часов вечера по европейскому времени и до 7 утра, весь Афон, не смыкая очей, молится. И эта еженощная молитва не прекращается вот уже 16 веков подряд!

Наконец, и литургия подошла к концу. Вся монашеская братия выстроилась в длинную очередь ко причастию. Впереди — маститые старцы. Они с поклоном передают друг другу красный плат, который каждый из них, причащаясь, держит между чашей и своими устами сам. В любом из святогорских монастырей — около десяти и более монахов, которые еще в молодости придя на Святую Гору прожили здесь по 40—50 лет. Какие одухотворенные и по-детски чистые лица у этих седовласых и седобородых мужей, от юности возлюбивших Бога и посвятивших ему всю свою жизнь! Все они либо находились когда-то под руководством духоносных афонских старцев, либо, по крайней мере, пользова­лись их советами. Старчество никогда не иссякало в уделе Пресвятой Богородицы. Никогда не пресекались здесь монашеские традиции послушания, не исчезал опыт духовного руководства, обучения духовному деланию и построения монашеской жизни в целом. А теперь эти убеленные сединами отцы передают уже свой собственный богатый духовный опыт молодому поколению монахов, тот опыт, которого так не хватает нам в России, где все монашеские традиции, а тем более традиции старчества, были пол­ностью уничтожены вместе с их носителями. Один из здешних монахов, отвечая на наш вопрос: « Есть ли сейчас на Святой Горе духоносные старцы? » — сказал, что хотя старцев такого уровня осталось крайне мало, но на Афоне, слава Богу, сохранились еще монахи с очень большим житейским и духовным опытом. Они в состоянии помочь любому молодому послушнику или монаху. Они могут ответить на любой его вопрос и дать полезный совет — как преодолеть то или иное искушение. В неисчерпаемой сокровищнице их монашеского опыта, который был накоплен великими трудами и многими десятилетиями, есть всё необходимое, чтобы поддержать новоначального и помочь ему крепко «встать на ноги». Эти седовласые монахи, правда, никогда и никому не будут навязывать свои советы, но если к ним какой-либо брат подойдет с вопросом сам, — они никогда не откажут ему в необходимой помощи.

Выслушав это, мы с грустью вспомнили наши российские новооткрытые монастыри, где увидеть можно лишь молодые или совсем молодые лица. Опытных монахов и духовных наставников, которые первоначально сами, подвизаясь в послушании у искушенных в духовной брани старцев, стяжали бы необходимые знания и опыт, в этих новых монастырях нет. Вероятно, в том и заключается одна из важнейших причин высокой «текучести кадров» в русских обителях. Греция, по милости Божией, в ХХ веке оказалась в более выгодных условиях. На Святой Горе передача монашеских традиций из рук в руки не прекращалась никогда, потому-то и дух монашества на Афоне особенный. И это обязательно почувствует каждый монах и даже любой верующий мирянин, который прибыл сюда из другой страны.

Как и прежде, осн!овой монашеского делания в афонских кинов!иях, скитах, кельях и каливах считается подвиг отсечения гордого своеволия, соединен­ный с постоянным памято­ва­нием о Боге и непрес­тан­ной Иисусовой молитвой. Старцы, игумены и духовники много времени и внимания уделяют обучению монахов и послушников этому наиважнейшему духовному деланию, без которого стяжание благодати Святого Духа становится делом весьма затруднительным. Ночью стук в деревянное б ! ило будит всю братию на келейную молитву, и каждый монах и даже послушник у себя в келье совершает назначенное ему духовником или старцем келейное правило, состоящее из определенного количества Иисусовых молитв. Это молитвенное делание длится 3—4 часа в зависимости от количества четок, которое благословил «протянуть» духовный отец: 10, 20 или 30. Если учесть, что монашеские четки состоят из 100 узелков, то, соответственно, и молитв получается: 1000, 2000 или 3000. Вслед за тем, уже около двух часов ночи по европейскому времени, раздается звон железного клеп!ала, похо­жего на громадную подкову, в которое бьют стальным молоточком. Этот звон призывает монахов окончить келейное правило и поспешить в церковь на полунощницу. За ней следуют утреня, часы и литургия. Таким образом, вся ночь проходит в молитве. Но и днем, собирая маслины, подрезая виноградные лозы, копая огород или замешивая тесто для просфор, монахи постоянно творят Иисусову молитву, консульти­ру­ясь по всем вопросам этого непростого молитвенного делания с духовником или старцем. Причем келиоты очень часто и будничные вечерни, а также и утрени заменяют многочасовой Иисусовой молитвой. Благодаря такой усиленной заботе о стяжании благодати Святого Духа с помощью молитвы и жестокой борьбы с грехом гордыни путем отсечения своей воли и добровольной передачи ее в послушание игумену, старцу и старшей братии, многие монахи достигают большой духовной высоты. Однако (как о том говорили нам некоторые из русской братии) они умеют это тщательно скрывать, чтобы ничем не выявлять своих духовных дарований, и тем самым избежать зависти или похвалы.

Глава 30 .

ПРОЩАНИЕ С АФОНОМ

К вечеру второго дня дождь закончился, а с ним заканчивалось и наше паломничество. Ненастье удержало нас от посещения Хиландара и Эсфигмена, но мы этим не огорчились: на всё воля Божия и Его Пречистой Матери! Пятнадцать монастырей и столько же скитов, келий и калив! А сколько удивительных встреч и впечатлений! Этого хватит на годы. Пора было возвращаться под кров Пантелеимонова монастыря, чтобы, забрав оставшиеся там вещи, отправиться на другой день в Фессалоники. Садясь в попутную машину, которая шла от Ватопеда через Карею в Дафни, мы заметили, что дождь принес с собой неожиданное похолодание. Пришлось натянуть на себя все, какие у нас были, теплые вещи. На подъеме от побережья вверх к центральному хребту неожиданно повалил густой снег. Он падал такими крупными хлопьями, что «дворники» едва успевали очищать стекло водителя. Вот, наконец, и афонская столица. Но что за удивительное зрелище! Вся Карея завалена снегом! Если бы не темно-зеленые свечи кипарисов на фоне зданий, придав­лен­ных тяжелыми снеговыми шапками, можно было бы совсем забыть, что мы — в Средиземноморье.

Оставив позади заснеженный Андреевский скит, машина медленно ползет все выше и выше к перевалу. Чувствуется, что временами ее заносит, потому что под колесами снег сразу превращается в жидкую скользкую кашу. Бледный водитель судорожно вцепился в руль. Подавшись всем телом вперед, широко раскрытыми глазами он напряженно смотрит сквозь снеговую завесу вперед. Парень явно нервничает, видимо, не имея навыка езды по зимним дорогам. Да и «резина» на колесах у него, конечно, летняя. Чем мы можем ему помочь? Только молитвой. Слева — мы это хорошо помним — пропасть. Она, правда, полностью скрыта снежной пеленой. Вот и молимся усердно: « Матерь Божия, помози! » Но при этом у нас ощущение такое — будто мы едем через подмосковный лес, потому что вдоль дороги ничего, кроме согнувшихся под снегом деревьев и кустов, не видно. Не видно и пропасти — что слева, ни крутой горы — справа. Кажется — это Афон прощается с нами. И прощается он по-русски — густым снегом, напоминая о скорой встрече с еще заснеженной Родиной. Мы смотрим вокруг и поражаемся: за окном обычный русский пейзаж во время сильного снегопада. Но нет, на развилке дорог из сугроба торчит что-то такое, чего не увидишь в русском пейзаже. Это шест с веером ярко-красных стрелок на конце. Хиландар, Старый Руссик, Иверон, Ксиропотам, Кариес — читаем мы по-гречески на стрелках знакомые названия ( см . фото 12 на вкладке ). Наконец, перевалив хребет, машина покатила вниз, оставив снегопад за перевалом. Теперь вся надежда не на тормоза, а только на Бога, Пречистую и наши совместные молитвы.

Чуть ниже Ксиропотама снег уже стаял. Здесь нам выходить. Отсюда до святого Пантелеимона рукой подать — всего лишь полчаса ходьбы. Машина ушла вниз, на Дафни, а мы двинулись прямо на закат солнца, которое оранжево-красными бликами заиграло на талой воде в придорожном акведуке. Знакомой уже тропой сквозь густую чащу и раздув­шийся от воды ручей с громадными валунами мы направились к монастырю. Теперь можно было уже не торопиться, потому что русский архондарик доступен паломнику в любое время дня и ночи. В его дверь мы постучали, когда на небе уже высыпали звезды. У кельи лежала заботливо приготовленная охапка дров, и мы сразу же затопили печь. Наш добрый гостинник пошел к себе, чтобы заварить нам свежего чаю. Он показался нам ласковой мамой, которая, открыв дверь замерзшим детям, спешит их согреть теплым словом и горячим чаем. Келью уютно освещала керосиновая лампа. На единственном стуле между кроватями дымились чашки с чаем, а в это время отец дьякон, отхлебывая кипяток маленькими глотками, что-то писал, низко согнувшись над клочком бумаги. Он щурил глаза в толстых очках, кусал карандаш и чесал им за ухом, усиленно обдумывая какую-то мысль, а мы блаженно щурились на него, чувствуя, как согревается тело от печного тепла и горячего чая. Наконец, он выпрямился, радостно улыбаясь, и, подняв карандаш вверх, загадочным тоном произнес:

— А теперь я прочту вам маленькое прощальное стихотворение под названием «Святая Гора Афон».

Мы приготовились слушать, только что не мурлыкая от удовольствия.

Святая Гора Афон

Вечер. Стихают и думы, и звуки.
Тихо струится вода в акведуке.
Гор, облаков потемневших громады…
Солнце закатное древней Эллады
Отблеском алым, сходя с небосклона,
Море осветит и скалы Афона,
И кипарисы, и заросли терний…
Вечность.
Бессмертие.
Свет Невечерний…

Это коротенькое стихотворение настолько точно отразило наши прощальные чувства, с которыми мы шли навстречу заходящему солнцу по дороге от Ксиропотама к Пантелеимону, что у нас даже дыхание перехватило. Слава Богу, что я успел сфото­графировать этот закатный миг. Проявив пленку по возвращении в Москву и глядя на снимок, мы еще раз удивились точности, с которой отцу дьякону удалось передать наше настроение.

Свидетели былой мощи

Наступил день отъезда. Было раннее утро. Чистое небо предвещало хорошую погоду. Взяв благословение у настоятеля, в пустом храме великомученика и целителя Пантелеимона мы отслужили молебен перед его чудотвор­ной иконой, добавив специальные прошения из чина благословения путешествующих. Грустные минуты расставания заставили нас в послед­ний раз опуститься на откидные сидения столетних стасидий. Кажется — и они не желали нас отпускать, крепко обняв своими руками-подлокотниками. Еще раз, прощаясь, приложи­лись ко всем иконам, земно поклонились алтарю и его святыням, спели величание великому­ченику и, наконец, покинули ставший теперь для нас родным храм русской обители на Свя­той Афонской Горе. До прибытия корабля, который ходил в Уранополис во второй полови­не дня, времени было более чем достаточно, и поэтому мы решили не спеша отправиться вдоль берега к монастырю Дохиар, чтобы сесть на паром уже на его пристани. Ну, как нам было покинуть Святую Гору, не помолив­шись перед главной святыней этой обители — иконой «Скоропослушница»?!

Кончался март. В монастырском саду яблони были уже в цвету, а за стеной обители, чуть выше по склону, у отдельно стоящего пар а клиса 25 нежно-розовыми цветами на всю округу благо­ухало миндаль­ное дерево. Его медовый аромат был так силен, что казалось, будто под деревом открыли бочку цветочного меда. Вероятно, где-то рядом была пасека, потому что вокруг дерева гудело множество пчел. Это — главные производители воска для свечей во всех афонских монастырях. Зашли мы на прощание и в заброшенные мастерские. Потухший горн уныло горбился посреди литейного цеха, а рядом с ним ржавел вальцовочный станок. Еще валялись на земле полосы и бруски металла в кузнечном цеху. Покрытый пылью, лежал на наковальне старый молот и громадные клещи, забытые здесь сто лет тому назад, а у стены — неиспользованные обода для бочек и несколько колес от телег, уже одетых в железные ободья. В соседнем цеху долгими десятилетиями пылились огромные станины токарных, фрезерных и сверлильных станков. Вокруг были разбро­саны инстру­мен­ты. Повсюду пыль, тишина и забвение. Но все же, несмотря на прохудившийся потолок и полное запустение, здесь все еще ощущалась былая мощь, которой отличался когда-то этот монастырь-труженик от всех других афонских обителей.

Покидая монастырь, из любо­пытства мы заглянули по пути в пустующее пятиэтажное каменное здание, стоящее за его стеной почти у самой воды. Снаружи ст е ны здания еще казались крепкими, но внутри была страшная разруха. Из кучи мусора величественно высту­пал необычный памятник конца XIX века. Его-то мы никак не ожидали здесь увидеть. Это был цельнолитой бетонный унитаз, который по форме мало чем отличался от своих фаян­совых потомков конца ХХ века. Нас поразило то, как просто и технически грамотно сто лет тому назад здесь была решена проблема канализации. На все пять этажей по керамическим трубам, благодаря перепаду высот, из горных источников подавалась вода. Только теперь нам стало понятно, что и в монастырском архондарике вода в туалеты и умывальники до сих пор подается таким же образом. Удивительно: как разумно использовали монахи все достижения человеческой мысли, не отказываясь и от технических новшеств, если они не шли во вред душе! Эти новшества не помешали монастырю подарить миру, а затем и Царству Небесному преподобного Силуана. А сколько еще преподобных Силуанов взрастил этот монастырь?! Жаль, что не у всех из них был свой Софроний, который мог бы с таким знанием дела описать их жизнь и подвиги…

С рюкзаками на плечах мы двинулись вдоль побережья в сторону Ксенофонта и Дохиара. Громко хрустела под ногами крупная береговая галька. Над колокольней, проща­ясь, кричали чайки. Вскоре дорога пошла вверх. Из-за деревьев показалось высокое и длин­ное одноэтажное строение, чем-то напоминающее большой современный складской ангар. Его крыша была покрыта ярко-оранжевой черепи­цей. Что бы это могло быть? Конечно, мы не удержались, чтобы не зайти хоть на минуту внутрь. И снова были поражены необычайным зрелищем. Оказалось, что тяжелая черепичная крыша пере­кры­вала громадное простран­ство, шириной не менее тридцати метров и длиной около ста, без каких бы то ни было подпорок внутри сооружения. Крышу удерживали стальные конструк­ции, какими и по сей день пользуются строители для перекрытия заводских цехов. Внутри стояла на четырех колесах паровая машина, похожая на небольшой паровоз с топкой для дров. Помимо колес снизу, машина имела еще одно, пятое колесо, которое крепилось сверху на торчащем из ее бока шкиве. С него свисали широкие ремни. В четырех метрах от машины стояла пилорама с вертикальными пилами, подобная тем, какие и сейчас работают на лесопилках. К ней-то и тянулись оборванные ремни от верхнего колеса. Теперь всё стало ясно. Странная машина на колесах была паровым приводом для пилорамы, а громадное пустое помещение еще в начале ХХ века служило одновременно и складом пиломатериалов, и лесопилкой. Какие грандиоз­ные масштабы! Это было для нас настоящим открытием.

Дары исцеленных

Через час мы были уже в Ксенофонте. Задержались в нем ненадолго: лишь осмотрели старый и новый соборы да выпили по чашечке кофе, а затем, не мешкая, отправились к Дохиару. До прибытия парома времени оставалось уже немного, поэтому через оливковые рощи мимо жилых и заброшенных келий мы шли не останавливаясь. Вот, наконец, и Дохиарская обитель, которая, когда мы впервые приближались к Афону, выглядела с моря, как маленькая неприступная крепость. Но со стороны входа она не производила такого гроз­ного впечатления, хотя п о рту справа и слева охраняли два архангела, изображенные на стенах, поскольку главный храм и вся обитель посвящены Бесплотным Силам. В притворе, справа от входа в трапезную, мы, наконец, увидели знаменитую «Скоро­послуш­ницу». В той части притвора, где находилась эта чудо­твор­­ная фреска, написанная в XVI веке гениальным критским иконописцем Джорджем, был устроен параклис (часовня). Здесь, перед этой ико­ной, мне довелось пережить незабываемое в течение уже многих лет состояние непосред­ственного общения с Пречистой. Как только я приблизился к ее образу, в сердце сама собой, словно зажженная невидимым лучом благодати, исшедшим от иконы, вспыхнула молитва. Казалось, передо мной распахнулось окно в иной мир и оттуда со мной говорит Сама Богородица. Из глаз хлынули слезы блаженного умиления, и на несколько минут я полнос­тью отключился от земной действительности. Чувство живого общения с Пресвятой Девой передать невозмож­но, но те, кто сам его пережил, поймут меня без слов.

Послышался какой-то шум, и в притвор вошли отец дьякон с Антоном. Они немного задержались у собора. Их появление отвлекло меня от молитвы. Я поднялся с коврика, лежащего перед иконой, и с удивлением осмотрел параклис. За время своего паломничества по Афону мы уже перестали удивляться тому, что многие из чудотворных икон были буквально сверху донизу увешаны приноше­ниями исцеленных. Но здесь этим приношениям не было предела. Им даже не хватало места на иконе, поэтому справа и слева от нее стояли высокие ящики-шкафы со стеклянной передней стенкой. В этих шкафах на протянутых одна под другой проволочках висели перстни, браслеты, кольца, архиерейские панагии и кресты, усыпанные драгоценными камнями, старинные золотые монеты и серебряные карманные часы. Висели на них также и современные наручные часы с браслетами из кожи и металла, которые паломники оставили здесь в знак благодарности за внезапно явленную помощь. Но больше всего в шкафах было тонких серебряных пластинок с выдавленными на них изобра­же­­ниями. Возможно, этот обычай связан с именем преподобного Иоанна Дамаскина, кото­рый прикрепил серебряное изображение своей руки к иконе Богородицы, перед которой молился о восстановлении отрубленной кисти. С тех пор и стала та чудотворная икона назы­ваться «Троеруч­ицей». А у греков даже доныне сохранился подобный обычай. Если кто-то молился перед чудотворной иконой, например, об исцелении глаза, то в благодарность за чудо исцеления он заказывает ювелиру серебряную пластинку с изображением глаза и приносит ее в знак благодарности иконе. Если молились о больной ноге — приносят изображение ноги. И каких же только изображений нет на этих пластинках у «Скоро­послуш­ницы»! Руки, ноги, глаза, сердце, уши, спеленутый младенец, мужчина в полный рост. А вот изображение дома, спасенного молитвой от пожара; а это — женщина, неподвижно лежавшая много лет, пока ее муж не приехал на Афон молиться «Скоро­послуш­нице», рядом — чудом Богородицы сохраненный от потопле­ния корабль. Сотни и сотни пластинок, множество драгоцен­ностей. Такого мы еще нигде не встречали! Поистине здесь — «источник исцелений», кото­рый, не оскудевая, бьет до сего дня, исцеляя «всех с верою притекающих к нему».

Обыск на пароме

К причалу Дохиара, сбросив обороты, медленно приближается паром. Он идет из Дафни с обычными остановками у Пантелеимоновой и Ксенофонтовой пристани. Впереди еще две арсаны монасты­рей Конста­монит и Зограф, далее — граница Святой Горы и… конец нашего палом­ни­чес­тва. Не успели мы подняться на верхнюю палубу, как вдруг рядом с Антоном оказал­ся полицейский. Он что-то кратко сказал по-гречески, указывая на рюкзак. Оказав­шийся поблизости русский монах перевел. Полицейского интересовало содержимое рюкзака. Антон отстегнул верхний клапан и ослабил веревку у горловины. Пока полицей­ский копался в его внутренностях, наш попутчик пояснил:

— Обыск всех отъезжающих с Афона паломников — обычная процедура. Если бы греки этого не делали, от Афона, наверное, и камней бы не осталось. В прошлом году, например, двух американцев в тюрьму посадили. Они что-то взяли из пустующей кельи. Американское правительство прислало ноту протеста. А грекам хоть бы что! Осудили американцев на два года, и вот уже полсрока они, как миленькие, отсидели.

Закончив тщательный осмотр и прощупывание антоновых вещей, полицейский подошел к моему рюкзаку. И тут меня прошибло холодным потом. Я вдруг вспомнил, что у меня в рюкзаке, словно бомба замедленного действия, лежит та самая злополуч­ная красаву­ля, которую благословил меня взять на память старый монах-архитектор из Андреевского скита. А тем временем полицейский уже по локоть запустил руку ко мне в мешок. « Какой же будет позор! Царица Небесная! Кому я теперь докажу, что красавулю мне подарили?! Игумен — вор! Боже Милостивый! Ничего подобного мне бы и в голову не пришло! И не взял бы я никогда этой красавули, если бы знал заранее, что со Святой Горы ничего нельзя вывозить. Матерь Божия, выручай! Господи, сохрани! » Эти мысли за долю секунды пронеслись в моей голове, и я, не зная, что еще можно предпринять, осенил спину сидящего на корточках полицейского крестным знамением. «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь!» В то же мгновение полицейский так резко выдернул из рюкзака руку, что едва не опрокинулся на спину. Со стороны можно было бы подумать, будто его укусила змея, притаив­шаяся на дне вещевого мешка.

Брезгливо отшвырнув его в сторону, полицейский, словно разъя­рен­ный лев, набросился на рюкзак отца дьякона. Боже мой! Что же он с ним сделал! Подобного ни я, ни мои спутники никогда прежде не видели. Одну за другой он выкидывал вещи на палубу. Аккуратно упакованные и заклеенные «скотчем» целлофановые мешочки с иконами, книгами, ладаном и другими сувенирами, приобретенными дьяконом в Дафни, были зверски растерзаны у нас на глазах. Полицейский, не имея уже времени их расклеивать, просто рвал пакеты одним движением руки. Куча вещей у его ног росла с ужа­са­­ющей быстротой, а бедный отец дьякон чуть не плакал, со страхом глядя на этот разгром. Всю ночь он тщательно упаковывал каждую вещь, каждый пакетик и, много раз примеряя, укладывал в рюкзак, который потом едва-едва смог завязать. Теперь эту процедуру повто­рить, конечно, было уже невозможно.

До прибытия в Уранополис оставалось не более пятнадцати минут. Полицейский ушел на другой конец парома терзать чью-то сумку, а дьякон в растерянности все еще смотрел на гору выпотрошенных на палубу вещей. От огорчения его очки сползли на самый кончик носа. Чувствуя за собой вину, я начал запихи­вать его вещи обратно (из моего-то рюкзака полицейский так ничего и не вынул). Дьякон, наконец, очнулся и стал мне помогать. Но как мы ни старались, часть вещей все же осталась на палубе. В рюкзак они уже не входили. « Всё, что полицейский должен был проделать с моим рюкза­ком, он вдвойне проделал с дьякон­ским, — подумал я и положил не поместившиеся в его мешке вещи к себе. — А все-таки, милостив Господь! От какого ужасного поношения и позора Он спас меня молитвами Пречистой и великомученика Пантелеимона! Но что было бы, не отслужи мы совместный молебен о путешествующих и святому Пантелеимону? »

Глава 31 .

ТРИФОН И ГОРЯЧАЯ КАРТОШКА

В Фессалоники мы прибыли уже к вечеру. Отец Иеремия, игумен Пантелеимонова монастыря, перед отъездом благословил нас остановиться в монастырском кон а ке . Это было, конечно, большой милостью, потому что искать поздно вечером гостиницу в незнакомом городе было бы непросто. Да к тому же, учитывая истощившиеся финансы, у нас не было никакой уверенности в том, что мы сумеем ее оплатить. Я немного не рассчитал, раздавая деньги нуждающимся в помощи келиотам. Но Господь, как всегда, всё это воспол­нил; на этот раз — через о. Иеремию. Конаком, или маленьким городским подворьем Пантелеимонова монас­ты­ря в Фессало­никах, называлась трехкомнатная квартирка на первом этаже в одной из тихих улочек города, где во время поездок по делам обители останавливаются монахи. Рассчитывая перед отлетом в Россию побывать у мощей святителя Григория Паламы, а возможно, и на могилке известного афонского старца Паисия, мы решили позвонить из конака Нине и попросить ее содействия. Для нас она была уже проверенным и опытным проводником. К счастью, Нина (да будет с ней всегда милость Божия!) согласилась нам помочь. И вдруг, через несколько минут после нашего разговора, в конак перезвонил ее отец, Трифон. Он попросил нас никуда не уходить в течение часа. Мы были немного заинтригованы. Что бы это могло означать?

Наше недоумение вскоре разрешилось. В дверь позвонили, и в узкий коридор квартирки с трудом протиснулся Трифон, держа в обеих руках большие хозяйствен­ные сумки. За ним, улыбаясь, вошла и Нина. Судя по всему, они здесь уже бывали не раз, потому что сразу уверенно прошли на кухню и стали выгружать содержимое сумок на стол. Это был целый натюрморт! Груда красных помидоров, ярко-зеленых огурцов и оран­жевых сладких перцев. Сверху разноцветную гору овощей оттеняли небрежно брошенные фиолетовые листья базилика, пушистая зелень укропа и петрушки, а рядом — к мохнатым бокам пурпурно-красных персиков прижались огромные сиреневые сливы. Все эти неожиданные дары природы и папы Трифона довершала красивая бутылка красного греческого вина. Ай да Трифон! Что за праздник он решил нам неожиданно устроить?! Из другой сумки была извлечена завернутая в куртку и махровое полотенце большая кастрюля. Когда открыли ее крышку, вся квартира наполнилась ароматным картофельным духом. Горячую картошку можно было сразу раскладывать по тарелкам. До глубины души мы были тронуты сердеч­ностью и вниманием этого в общем-то почти незнакомого нам человека. И снова я подумал: « Как милостив Господь; и как милостивы те из Его детей, которые всем сердцем приняли Христовы заповеди, подражая в любви и милости своему Небесному Отцу! »

Утром за нами зашла Нина, и мы смогли побывать и у мощей великого Фессалонийского святителя Григория и увидеть потоки маслянистого мира, стекающие с лика Христа в терновом венце на ростов о й иконе в храме Димитрия Солунского, и поклониться могилке старца Паисия в С у роти, что находится в 40 км от Фессалоников. Зашли мы на прощание и к родителям Нины. Какие сердечные люди! Трифон и Евгения… теперь они навсегда останутся в нашей памяти. Давно уже ничто так не трогает моего сердца, как доброта человеческих душ, ведь только она и выявляет в них подобие Божества, подобие, к которому мы все должны стремиться в течение всей своей жизни.

Теперь, когда я пишу эти строки, Трифона уже нет в живых, но память об этом человеке отныне будет всегда со мной. В начале декабря 2001 года умер и наш старый карульский схимник. Перед смертью, как мне поведал о том один знакомый паломник, его разум прояснился. Он примирился с Церковью, причастился и умер у себя на родине на подворье афонского монастыря. А «самовольщик» Толя вот уже три года как пострижен в монашество в одном из греческих монастырей Афона. Все они стали теперь для меня близкими. И те, которых я знал лично, и те, о которых только слышал. Но ни для Бога, ни для меня в этом нет никакой разницы, и Он, я верю, принимает мои немощные молитвы обо всех этих людях. Так совершаются судьбы Божии…

Вместо заключения

НАСТУПЛЕНИЕ НА АФОН

Н а Афоне идет война. Началась она очень давно. Меняются только ее формы и методы. Разрушительные следы этой невидимой битвы мы видели повсюду своими глазами — множество брошенных по всей Святой Горе полураз­ру­шен­ных келий, сожженные брат­ские корпуса в Пантелеимоновом монастыре и в Андреевском скиту, почти полное запусте­ние монастыря Зограф, покинутые кельи в Кариесе. Эти безмолвные свидетели одним своим видом громче сотни громкоговорителей рассказывают о страшной буре, которая пронеслась над Афонским полу­остро­­вом, сократив его население в пять раз. А ведь в начале ХХ века здесь проживало более 10 000 монахов!

Истоки этого процесса ясны. Именно Церковь и ее главный оплот в Западной Европе — афон­ское монашество — препятствуют силам зла поглотить все человечество. Для того, чтобы оторвать людей от Бога и заставить их поклониться Его противнику, силы зла пытаются создать свою церковь и свою религию. Этой дьявольской религией должна стать единая мировая универсальная синкретическая религия, которая по замыслу Тайного Мирового правительства подменит собой богооткровенную и спасительную религию — христианство в его неискаженном варианте (т. е. Православие).

Именно Православие до сих пор является самым мощным тормозом для выполнения такой грандиозной задачи, как создание универсальной религии, — ведь оно имеет самые четкие критерии для определения истинности или лживости тех или иных философских и религиозных учений. Православных людей намного труднее обмануть ложными обещаниями и новыми соблазнительными идеями, чем кого-либо другого. Не менее важно и то, что православного че­ловека, ведущего церковно-литургическую жизнь, невоз­можно зомбировать, на него невозможно воздейство­вать с помощью магии (колдов­ства), им очень трудно руководить в том направлении, которое для него определили масоны. Тот, кто живет по заповедям Христовым, участвует в Таинствах Православной Церкви и молится, — защищен от всех демоничес­ких воздействий нетварными энергиями Святого Духа . Но даже и те, о ком молятся верующие люди, призывая на них благодать Божию, меньше поддаются развращающему воздействию «промывки мозгов», чем остальные. Именно эта неподатливость православных народов (греков, русских, сербов, болгар, грузин и др.) более всего и раздражает масонских правителей.

О планах Мирового правительства по отношению к странам, в которых Православие является культурообразующей и даже государствообразующей религией, таких, например, как Греция и Россия, с предельной ясностью говорили многие видные деятели этого пока еще теневого руководства мировой политикой и финансами. Как правило, они занимали или занимают ответственные посты во власт­ных структурах современной Америки. Так, например, Генри Киссинджер, бывший министр иностранных дел США, член Трехсторонней комиссии и, одновременно, руководитель элитной масонской ложи «Бнай-Брит» вполне откровенно выразил позицию Мирового прави­тельства, совершенно не скрывая его крайне враждебного отношения к Греции, ее народу, религии и культуре. Его заявление, опубликованное в греческом журнале «Немезида», говорит о многом: « Греческим народом трудно управлять, и поэтому его следует глубоко поразить в его культурных корнях. Тогда он образумится. Я имею в виду, что мы поразим язык, религию, их духовные и исторические ресурсы, чтобы уничтожить для него всякую возможность развиваться, выделяться, самостоятельно существовать » («N!emesiz», том 35, 20.2.1997) . Это высказывание — открытая демонстрация силы, оно показывает, что власть Тайного правительства на совре­мен­ном политичес­ком Олимпе так велика, что его представители уже не считают необходи­мым скрывать свои преступные намерения, поскольку не боят­ся какого-либо серьезного противодействия или хо­тя бы общественного осуждения. Высказывание Г. Киссиндже­ра о том, что « грече­ским народом трудно управлять », удивительно напоминает подобное высказывание его предшественника, крупнейшего идеолога люциферианского масонства, директора ЦРУ генерала Аллена Даллеса (1893—1969). Еще в далеком 1945 году генерал в своей книге « Размышления о реализации американской послевоенной доктрины против СССР » писал: « Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа , окончательного, необратимого угасания его самосознания » ( « Трибуна » , № 134 от 21 июля 1999) . Как видим, не только « греческим народом трудно управлять », но и русским! Масонский генерал называет его « самым непокорным на земле народом » и предлагает в своей книге программу уничтожения его национального самосозна­ния. В чем же причина такой поразительной схожести масонских оценок, данных членами Международного Тайного правительства этим двум народам? Конечно, в их Православии и в возникшей на его основе культуре, включающей в себя шкалу нравственных оценок жизни и поведения людей.

Оплотом Православия в Европе всегда была и остается Греция, а самым мощным ее бастионом — Афон. Именно поэтому силы зла направили острие своих ударов на этот маленький клочок греческой земли. Тайное правительство давно уже подписало Афону смертный приговор, но его исполнение, безусловно, зависит не от них, а от Бога, Который попускает действовать им лишь в той мере, насколько это соответствует духовному состоянию афонского монашества. А последнее, конечно, зависит лишь от собственного произволения людей.

Как и любое важное действие, уничтожение Афона тщательно обсуждается и заранее планируется так же, как планируются любые военные операции. Эти тайные планы, несмотря на свою секретность, тем не менее неизменно попадают в руки православной общественности, поскольку такова воля Создателя, Который говорил: « …нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы » (Лк. 8, 17) . Враги Афона хорошо понимают, что сдерживающим фактором их разрушительной деятельности на Афоне является присутствие на Святой Горе монастырей, населенных монахами-славянами, а также перешедшими в правосла­­вие жителями Западной Европы.

Это хорошо осознает также и верующая часть греческой интеллигенции. Об этом говорит глубокий аналитический обзор, помещенный в греческом бюллетене Союза ученых в защиту афонского монашества « Страж Афона » от 15 апреля 1994 года . Здесь был опубликован документ Тайного Мирового правитель­ства — под названием « Операция Джованни Векко ”» — разработанный совместно с руководством Ватикана. Название операции выбрано неслучай­но. «Джованни Векко» — это итальянский вариант (транскрипция) имени пе­чально извест­ного в Греции Константинопольского Патриарха Иоанна Векка (1275—1282). Иоанн Векк «прославился» как ярый сторонник унии с Римом. Вместе со своим другом и со­ратником — византийским императором Михаилом Палеологом, который был активным и сознательным униатом, Иоанн Векк в 1280 году пытался заставить афонских монахов принять унию под угрозой физической расправы с несоглас­ными. Хорошо известен один из эпизодов из этой жестокой попытки прозели­тизма 26 : когда вооруженный отряд папистов не добился от монахов монастыря Зограф согласия на принятие унии, башня, в которой они заперлись, была обложена хворостом. Паписты живьем сожгли в ней 26 монахов во главе с игуменом. В том же бюллетене греческого Союза ученых « Страж Афона » от 15 апреля 1994 года сказано: « Все, что написано в тексте (плана операции «Джованни Векко» — иг. N ), можно рассматри­вать как пророчество событий, происходящих сейчас, он дает ответ на многие нынешние события ». Приведем лишь некоторые из пунктов этого перспективного плана:

«1) …должен быть отменен как можно быстрее запрет на пребывание женщин на Афоне, являющемся последней крепостью тьмы и реакции в современной Европе.

3) Святая Гора должна быть по закону объявлена археологической территорией; все монастыри — музеями (кроме тех, которые переоборудуют под гостиницы), а в каждом монастыре-музее оставлен минимум братии с подходящим образованием для работы гидами, хранителями архивов и сокровищниц.

4) Как можно быстрее необходимо построить дороги для движения автомобилей и автобусов, канатные дороги, рестораны, бары, дискотеки, создать казино, так чтобы обеспечить приятное пребывание для туристов и ученых.

6) Должно быть разрешено создание малых монастырей других религий и догматов , что, конечно, поможет укреплению связей между ними на основе идей экуменизма.

7) Главной преградой остается существование на Афоне монастырей других православных стран , которые, конечно, будут противодействовать всем нашим планам и станут полюсом притяжения всех греческих священнослужителей, сопротивляющихся каждому новому веянию; многие из них являются фанатичными сторонниками юлианского календаря так же, как и русские, сербы, болгары. Пока они будут действовать и существовать на Святой Горе, осуществление наших конечных целей будет затруднено… Существование и любая деятельность этих монастырей должны быть выкорчеваны полностью и как можно быстрей… Все клирики Афона, симпатизирующие России, Сербии, Болгарии и другим православным мракобесам, придерживающимся юлианского календаря, должны быть удалены с Афона, даже и принудительно. К счастью, в официальной Элладской Церкви, в МИДе и Министерстве культуры и образования уже есть много людей, которые проявляют к нам полное понимание , видя, какую принесет их стране пользу этот новый огромный источник туристической валюты.

9) Большая опасность того, что Афон станет базой, трамплином для проклятой ереси православия (вот истинное отношение к Православию католиков — иг. N ) в Африке и в Восточном Средиземноморье, должна быть предотвращена любой ценой. Поэтому мы должны совместно направлять все наши усилия на создание внутренних проблем в Греции, в Югославии и в России и стараться расколоть эти страны. Многолетние усилия в этом направлении уже дают свои прекрасные плоды. Если мы плотно не закроем этот опасный шлюз в дамбе сдерживания Севера, то катастрофа для нас будет беспрецедентной.

14) Из Греции, и особенно с острова Сирос, мы постоянно получаем жалобы от наших верных Святому Престолу (т. е. Римскому Папе — иг. N ) христиан, что их жизнь в Греции стала невыносима из-за гонений со стороны еретического православного клира. Конечно, с нашей стороны мы делаем все возможное, чтобы устранить эти явные нарушения прав человека в Европе ХХ века и в ЕЭС. Мы навяжем нашу волю и заставим всех этих мракобесов поджать хвост » (цит. по: « Сербский Крест » , № 23 за ноябрь 2001, с. 44—45 ).

* * *

Все афонские монахи, как я убедился во время своего паломничества, прекрасно знают о духовных и политических процессах, которые происходят не только на Святой Горе, но и во всем мире.

Однако никто из тех, с кем мне приходилось встречаться и беседовать на эти темы, не испытывал страха перед грядущими событиями мировой истории, о которых достаточно ясно говорит Апокалипсис. Святогорцы, может быть, лучше кого бы то ни было понимают, что судьбы мира находятся вовсе не в руках Сатаны и его слуг, а в Промысле Божием, Который ведет Свое «малое стадо» ко спасению через все препоны и сети, раскинутые по всему миру «князем мира сего». Они, ничуть не унывая, молятся об очищении своих душ от греха и о тех, кто еще может войти в «избранное стадо» рабов Божиих. Их молитвы и советы до сих пор оказывают действенную поддержку множеству христиан из разных стран мира, которые со всего света приезжают на Святую Гору за этой бесценной духовной помощью.

Несмотря на всеобщую апостасию, Афон все еще сохраняет и даже до сего дня взращивает немало горящих духом защитников Православия. Если правильно осознать смысл земной жизни, воспринимая его как время исправления и очищения душ, — то те из христиан, которые, действительно, хотят их исправить и очистить, мало внимания обращают на внешние обстоятельства жизни. Они хорошо знают, что спасаться можно (и даже нужно!) в любых условиях.

Как и во времена пророка Илии, Господь сохраняет еще немало истинных христиан, чьи « колени не преклонялись пред Ваалом » (3 Цар. 19, 18) . Немало есть в Греции право­славных, которые не поддаются процессам апостасии и твердо держатся учения Апостольской Церкви. Доказательством этому является тот факт, что на одном из заседаний Священного Архи­ерейского Синода Элладской Церкви (Афины, 1—4 октября 1996 года) масонство названо « языческой религией, не совмес­ти­мой с христиан­ством », и осуждено как « антихристианская система » ( orqodoxos filoqeos MArTurIA. qESSALoNIKH . 1997. Ar. 68—69) .

В заключение мне хотелось бы напомнить читателям, что страх появляется только тогда, когда отступает благодать Божия, и наоборот, — те, которые стяжали благодать, избавляются от страха. Каждому из нас осталось совсем немного времени подвизаться — ведь никто не знает своего смертного часа... Будем же стяжать благодать Святаго Духа молитвой, добрыми делами, любовью и милосердием к ближним! Мы не должны ничего бояться, ибо сказал Господь: « Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою » (Откр. 21, 8) .

« Ей, гряди, Господи Иисусе! » (Откр. 22, 20) .

Примечания

1.КАЛИВА — отдельная постройка для проживания одного–трех монахов. Несколько калив образуют вместе скит. Иногда каливы имеют домовую церковь.

2.АРХОНДАРИК — помещение в монастыре, отведенное для приема посетителей (паломников). В настоящее время обозначает монастырскую гостиницу.

3.АНТИФОННОЕ ПЕНИЕ — ( греч. «антифонос» — звучащий в ответ) — псалмопение, исполняемое поочередно двумя хорами.

4.ПАНИКАДИЛО — центральный светильник, спускающийся на цепях из-под купола храма. Имеет, как правило, несколько ярусов, на которых устанавливаются свечи или лампады.

5.ПРОТАТ — («Священный Кинот») центральный выборный орган управления афонскими монастырями.

6.ПОРТА — арка центрального входа в монастырской стене с массивными воротами.

7.ПИРГ — высокая сторожевая башня монастыря, верхнее помещение которой служило иногда жилищем затворников (столпников). В некоторых случаях пирг имел небольшую домовую церковь.

8.ГЕРОНТА — ( греч. ) старец. Обычное обращение к настоятелю монастыря или уважаемому монаху.

9.ИСИХАЗМ — ( греч. исихия — покой) движение монашествующих, которые своим главным делом считают очищение сердца от страстей посредством «трезвения» и умно-сердечной Иисусовой молитвы. Основателями исихазма считаются египетские подвижники Макарий Великий и Евагрий. Крупнейшим учителем исихазма являлся свт. Григорий Палама (XIV в.).

10.ФИЛИТИЗМ — греховная приверженность только к своей поместной Церкви (напр., Греческой, Русской, Болгарской и проч.), которая выражается в презрительном отношении к церковным традициям иных Православных Церквей. Анафематствована как ересь Константинопольским Патриархатом в XIX веке.

11.КИРИАКОН — центральный храм скита, куда по воскресеньям и большим праздникам собираются для совместного богослужения все монахи скита. Рядом с ним располагается скитский архон­дарик.

12.ИМЕНОСЛОВНОЕ ПЕРСТОСЛОЖЕНИЕ — особое сложение перстов, которое употребляется только архиереем или священником для бла­гословения. Каждый палец при этом изображает букву греческого ал­фавита, что и составляет монограмму имени Иисуса Христа — IС ХС.

13.ОХРА — желтая природная краска, состоящая из глинистых частиц с гидроокислами железа и марганца.

14.ТАМАРИСК — род кустарников или деревьев с тонкими длинными побегами. Листья мелкие, обычно в виде чешуек. Цветки мелкие, белые, розовые или фиолетовые, собраны в длинные кисти, хорошие медоносы.

15.ИРМОС — особый тропарь, с которого начинается каждая песнь канона. По его мелодической формуле поются все остальные тропари. Мелодически ирмосы разделяются на восемь гласов.

16.АНАХОРЕТ — ( греч. ) отшельник, пустынник, подвижник, живущий в полном уединении.

17.ХОРОС — литой бронзовый обруч диаметром до 6 м, свисающий на цепях из-под купола храма, в центре которого расположено паникадило . Состоит из отдельных бронзовых пластин-сегментов, украшенных священными изображениями и орнаментами. В местах соединения сегментов укреплены специальные подсвечники для больших восковых свечей.

18.ЭККЛЕСИАРХ — монах, который ухаживает за храмом, зажигает лампады и смотрит за порядком во время богослужения.

19.КАЦИЯ — ручное кадило пономаря без цепей.

20. МИРТ — род вечнозеленых кустарников (Myrtus communis) с яйцевидно-ланцетными заостренными кожистыми листьями и крупными пахучими белыми цветками. Содержит эфирное масло.

21.СЕРПЕНТИН — (змеевик) слоистая горная порода зеленого цвета. Используется в качестве поделочного камня для художественных изделий, мелкой пластики.

22.МЕСТНЫЙ РЯД ИКОНОСТАСА — нижний ряд икон, в котором помимо двух обязательных икон Спасителя и Божией Матери, расположенных непосредственно рядом с Царскими вратами, должна находится «местная» икона того праздника или святого, которому посвящен данный храм. «Местная» икона всегда располагается в правой части иконостаса, как правило, в самом конце ряда.

23.АНАЛОЙНАЯ ИКОНА — праздничная икона небольшого размера, которую кладут на аналой для поклонения в день соответствующего празд­ника.

24.ПРЕДНАЧИНАТЕЛЬНЫЙ ПСАЛОМ — 103-й псалом, с которого начинается вечерня.

25.ПАРАКЛИС — небольшой храм или боковой придел собора.

26.ПРОЗЕЛИТИЗМ — попытка перетягивания христианина из одной конфессии в другую.

 

 

        Вернуться назад

Copyright © 2004 Просветительское общество имени схимонаха Иннокентия (Сибирякова)
тел.:(812) 596-63-98, факс:(812) 596-63-73
E-mail: sobor49@bk.ru, http: //www.sibiriakov.sobspb.ru/